Чтение онлайн

– Да он, Миколай, чай, – и вновь со слезой: – Миколай Пырякин, – и с визгом: – Украл! Украл, пра, истинный бог, украл! Ты пойдем-ка, пойдем-ка.

И, не дожидаясь согласия Шлёнки, она вильнула подолом и понеслась к своему двору.

– Занятия кончены, гражданка Кудеярова, – крикнул с расстановкой Шлёнка и тихим шагом направился к баням.

Добежав до своей избы, Анчурка повернулась, миг стояла в оцепенении, глядя в спину удаляющемуся Шлёнке:

– Василь Егорыч! Егорыч! Ты председатель? Ты?

Шлёнка вполуоборот бросил:

– Занятия, говорю, кончены. В порядок надо вас вводить, ни днем, ни ночью покоя не даете. Что, заячья жисть, что ли, у меня?

На берегу Алая он встретился с Грушей, женой Степана Огнева. С большим достоинством, чуточку уменьшая шаг, приподнял картуз.

– Скажи этому… как его? Ну, мужу, чтоб непременно явился в совет. Председатель, мол, требует.

Груша ответила, что Огнев еще не приехал и что сама ждет не дождется его.

– Ну, это нас не касается: в семейные дела не входим.

Груша, сдерживая смех, проследила, как он спустился к баням, и пошла в гору.

– Хи-хи, – засмеялся, вывертываясь из-за угла, Чухляв. – Вот председатель у нас: опять самогонку лакать пошел. – И тут же всплеснул руками: – Э-э, Груша, в девках-то ты была сок с малиной.

Застыдилась Груша, концом косынки вытерла губы.

– Сок. Чай, двоих родила, вскормила: жениха да невесту.

– Двоих… Другие семерых, и то не то… А ты, гляди-ка, чего – земля в лице-то.

Егор Степанович пошел рядом, говорил о хлебах в поле, о покосе, о жатве.

– Вот жать скоро. А у вас, слыхал, в поле ветер гуляет, а-а? Эдак трудно зиму прожить.

– Как не трудно? Трудно, – Груша ниже к носу стянула платок.

– Лучше, – чуть спустя ласково проговорил Егор Степанович, – бросить бы ему «Бруски»-то… Дивлюсь я: мужик он умный, а дела о другом говорят, супротив. Ну, что, допустим, лошадь ведь ему одному достать легко – дадут: власть – родня ему. Со мной бы спарился. Эх, забузовали бы! Да и парень к твоей девке вяжется…

Знала Груша, что над Чухлявом Степан всегда смеется, сторонилась, а тут слова родные обронил Чухляв – это сблизило. Даже колом голова Егора Степановича показалась круглее…

– Обозлит он мужиков, – скрипел Чухляв. – Муравейник растревожит. Подожгут еще… Этого надо бояться…

Торопливым шагом Груша взбежала на гору, пересекла улицу, в избу вошла, под окном села и, кладя заплаты на штаны Огнева, долго смотрела через окно на гору Балбашиху.

«Ежели по железке Степан поедет – с горы его надо ждать, ежели лошадей достанет – с Волги».

Ждала она Степана четвертый день: давно уехал – третью неделю – и не сегодня-завтра должен быть дома… А его вот все нет – это тяготило. Тяготило и то, что нынче ночью сон нехороший видела: Степан будто из города вернулся – бритый, в сапогах новых, а в руках вверх ногами владычицу держит.

Тревожил и Чухляв, тревожил и говор на селе… Бабы смеялись у Шумкина родника, сторонились, а как уехал Степан в город, родные повалили со всех сторон – злой говор шепотком да с упреком передавали.

– Он еще бы Алай вот запрудить взялся, – говорили, – это бы еще делал.

Может, поэтому и владычица приснилась вверх ногами, может, оттого и тревога сжимала сердце, поднимала s позднюю ночь Грушу с постели, заставляла в темноте шептать молитву. Замерла в руках иголка, и заплатанные штаны сползли с колен на рябые половицы пола…

Заскрипели ворота.

– Ну, отец приехал, а матери нет, дочери нет, – раздался голос Огнева в сенях.

Бодрый, шутливый голос Степана успокоил Грушу.

– Аль приехал?!

– Прилетел… На тройке… Как тут у вас? – спросил Огнев. – Телеграмму я от Жаркова получил. Здесь он еще?

– Уехал вчера в Алай.

– А-а-а! Война, говоришь, была?

– Беда, – Груша застучала у шестка самоваром, – за грудки хватались…

– То-то он и уробел… Прислал – выезжай немедленно. Ну, вот и я.

Раздирая пальцами бороду, Огнев сел на лавку.

– А мне сон приснился: бритый ты вернулся домой.

– Ну! Да там враз побреют – пикнуть не сможешь, как околпачат. Кто в совет-то прошел?

– Кто? Шлёнка…

– От козла жди вони, от клопа – укуса. Ну, а еще кто?

– Ты… Заовраженцы тебя… А наши никак не хотели… Кирька Ждаркин да еще кто-то, уж я не помню…

– Та-ак… А я коней привел.

– Ну-у, коней?! – у Груши засияли глаза.

– Иди… Гляди…

Под сараем стояли три лошади – высокая, гнедая, в сизых плешинах чесотки – матка, сивый меринок и косолапый серенький жеребчик.

– Вот кони, – Огнев хлопнул рукой по приплюснутому заду жеребчика. – Не нравятся? Э-э, это в канцелярских руках они были… Мы их подчистим, подкормим, удержу не будет.

Груша смотрела на лошадей, на Степана – и в то же время вспомнила слова Чухлява: «Власть-то ему родня… Спарился бы со мною…»

– А вот и я! – и Стешка как вкопанная стала в пролете калитки.

– Ну-у! Быть не может! Как это ты себя узнала, а-а-а? – намеренно удивленно произнес Огнев, одновременно подмечая в дочери что-то новое.