Букашко
Шрифт:
— Прости, Григорий, что отрываю тебя от важных дел, но тут, понимаешь, такое… Не знаю, как и сказать. Событие? Нет… Головотяпство? Нет… Опростоволосение? Пожалуй… Помоги по старой памяти, а?
Я предложил товарищу А. стул. Налил стакан воды.
— Я могу говорить?
— Конечно, товарищ А., - понимающе сказал я. — У моих стен ушей нет. Вашими заботами. Сами знаете, я теперь такими делами занимаюсь, что по сравнению с ними заседания Политбюро — детские игрушки! Кстати, должен напомнить, что я по-прежнему не желаю участвовать во внутрипартийной борьбе мнений.
— От тебя, Григорий, в любой борьбе толку мало, — грустно откликнулся товарищ А.. — За твоими кулаками я бы не пришел. У меня проблема серьезнее.
Я приготовился выслушать очередную чушь, не стоящую и выеденного яйца, из числа тех, что обычно волнуют только освобожденных партработников. Но оказался не прав. История действительно случилась забавная. Оказывается, на днях маршал Ворошилов дал интервью радиостанции "Голос Америки" и, по не выясненным пока до конца причинам, говорил интересно и чистосердечно.
Политбюро поручило товарищу А. свести возможный вред от этой радиопередачи к минимуму. Естественно, он обратился за советом ко мне. Он протянул мне распечатку интервью и застыл, с надеждой уставившись на меня.
Я стал читать.
Корреспондент. Маршал Ворошилов, не могли бы вы рассказать что-нибудь интересное о гражданской войне, в которой вам довелось участвовать?
Ворошилов. Самое сложное в гражданской войне — это заставить людей уничтожать самих себя. Как правило, не желают этого делать, гады.
Корреспондент. Простите, я не понял. Как это — уничтожать самих себя? Вы ничего не перепутали?
Ворошилов. А зачем я буду путать? Я имел в виду, что трудно заставить одних граждан убивать других и наоборот. Для этого используются следующие способы:
— натравливание;
— запугивание;
— передергивание;
— взятие в заложники членов семьи;
— использование заградительных пулеметных отрядов.
Корреспондент. Вы сказали: «Наоборот». Следует ли это понимать таким образом, что те, кого вы назвали другими, должны будут полюбить первых и впредь относиться к ним с христианским смирением?
Ворошилов. Нет, конечно, нужно добиваться, чтобы другие убивали первых и наоборот. Тут наоборот именно в этом значении. Понимаете, все должны убивать друг друга. В этом смысл акции. И совсем неплохо, если люди все время станут перебегать из одной группы в другую, это добавляет картине происходящего объемность. Это хорошо. Плохо, когда люди перестают убивать друг друга, отказываясь выполнять свой гражданский долг, они как бы выносят себя за скобки. Впрочем, способы раскрытия скобок давно разработаны. Хорошие, проверенные на практике, испытанные способы.
Корреспондент. Неужели вы — всеми признанный герой гражданской войны — считаете, что в пролитии крови есть положительный смысл?
— Ворошилов. Нет, нет, попрошу меня так не называть. Никогда не слышал ничего более гадкого и противоестественного, чем словосочетание — "герой гражданской войны". Грязный абсурд! Ничего героического в убийстве своих собственных сограждан нет, и никогда не было. Гражданская война, которая в нашей стране не прекращается ни на минуту, похожа на радиацию. Ее проявления можно не замечать, но на социальное здоровье общества она воздействует разрушительнее газовой атаки или поголовного заражения населения сибирской язвой.
Корреспондент. А не могли бы вы, маршал Ворошилов…
Ворошилов. Нет, ну надо же — герой гражданской войны… Это самое гнусное и подлое словосочетание, которое мне довелось слышать в жизни. Вы еще бы про Котовского вспомнили!
— Ну и как тебе? — спросил товарищ А.
— С выводами маршала я согласен.
Товарищ А. заскрежетал зубами.
— Я не спрашиваю тебя, правду он сказал или нет. Меня это не касается и тебя касаться не должно. Меня интересует совсем другое, как нам свести вред, нанесенный Союзу ССР, к минимуму?
— А как собираются решать эту проблему компетентные органы? — спросил я.
— Действуют по трафарету, никаких новых подходов, никакого новаторства. Обнаружили, что помощник Ворошилова носит подозрительную фамилию Диванов, и хотят повесить всех собак на него.
— Не понял, почему это фамилия Диванов вдруг стала подозрительной? — удивился я.
— А ты, Григорий, можешь гарантировать, что он действительно Диванов, а не какой-нибудь д'Иванов?
Меня всегда потрясало неумение кремлевских обитателей жить нормальной человеческой жизнью. Они придумали себе некое параллельное пространство существования, построенное на вызывающей лжи, и получали удовольствие, подчиняясь противоестественным законам, которые только и могли возникнуть из постоянно изрекаемой лжи. И вот, что забавно, как только официальная ложь чуть-чуть теряла наглость и абсурдность, не добирала по этим показателям, как немедленно здание коммунистического воздушного замка теряло свою цельность и расплывалось грязным пятном.
Надо полагать, что «откровения» маршала Ворошилова стали опасными для Кремля именно потому, что в них промелькнула крупица правды. И постройка покосилась.
Товарищ А. с сомнением посмотрел на меня и грустно сказал, отворачиваясь:
— Не надо было к тебе приходить. Не в осуждение говорю, но все-таки гадом ты оказался, Григорий Леонтьевич. Правильно считают, что черного кобеля не отмоешь до бела. Чуждый ты был, чуждым и остался… Ты даже денег никогда для себя не попросил, чтобы вдоволь, или жилье просторнее. Да мало ли просьб бывает у нормальных простых людей. А я от тебя никогда не слышал слова человеческого. Все с подтекстом! Эх, не хочу и знать, что ты мне посоветуешь, — он махнул рукой и ушел.
*
К своему удивлению, я не испытал никаких особых чувств, расставшись с товарищем А.: ни страха, ни сожаления. Прав он — гад я чужой был, гадом чужим и остался. Прав он и в другом, по-разному мы понимаем, что такое жизнь человеческая и какая от нее польза. Как я ни старался, понять кремлевских обитателей, так и не сумел: на хрена им деньги, спрашивается, на хрена им власть? Если бы на пользу пошло, я бы понял, а так… Как были кремлевскими обитателями, так и остались.
Больше всего после скоропалительного визита товарища А. мне захотелось продолжить работу над монографией о повадках диких муравьев. Стало окончательно понятно, что они каким-то удивительным образом продуцируют вокруг себя некий самодостаточный мир, в котором и предпочитают проживать в свое удовольствие. Я ни раз замечал, что дикие муравьи относятся к своим несчастным соплеменникам, лишенным удачи и счастья, с пониманием и печалью, всячески пытаясь помочь им восстановить верное представление о цели муравьиного существования, как о постоянном стремлении к личному счастью. Ничего подобного среди людей не наблюдается. Почему, не могу понять.