Чтение онлайн

– А вы что встали? Тоже убирайтесь, – произнес он чуть мягче, глядя на подручных опального вельможи.

Те, опасливо оглядываясь, поспешили на выход. Один ветеран уловил за воротник ярыжку Сабира и указал на валяющуюся палку и обрезки веревок, которыми был связан купец. Тот поднял мусор и стрелой вылетел из зала.

– И ты иди себе, путник, – устало сказал паша Афанасию. Из голоса его исчезли рыкающие интонации, а может, купец к ним просто привык.

– А вещи? – спросил Афанасий, смело глянув на низенького, но сильного человека.

– Да, вещи тоже забирай, – паша махнул рукой – мол, и не задерживайся.

Молодой человек поднял с пола оставшийся от Энвера шелковый мешок и передал Афанасию. Взяв его под локоть, повел из покоев Исмаил-паши. Купец на ходу изучал содержимое мешка. Книжица на месте. Заветные мешочки тоже, кошелек, изрядно похудевший, тут же. Ну и слава Богу, подумал он, завязывая горловину мешка крепким узлом. Во дворе, из которого спешно убрались все чиновники со своими присными, молодой человек положил Афанасию руку на плечо.

– Путник, лучше тебе уйти из города. Фатих злопамятен. Сиятельному Исмаил-паше он мстить побоится, а тебя, если увидит на улице, не помилует.

– Спасибо! Так и сделаю, – поблагодарил юношу Афанасий, закинул мешок за спину и вышел в открытые ворота. Воздух свободы показался ему таким сладким!

Купец поспешил последовать совету молодого человека. Прямо от ворот дворца Исмаил-паши он спустился в порт и оплатил себе место на верхней палубе каторги [49] , идущей в Кафу. Оставшихся в кошеле денег на то как раз хватило.

Отплыли через час. Ветер надул единственный парус, гребцы из рабов опустили в воду длинные весла, налегли, и узкое тело галеры ходко понеслось по морю, разрезая волны.

«С попутным ветром шли морем десять дней и дошли до Воны [50] , и тут встретил нас сильный ветер северный и погнал корабль назад к Трапезунду. Из-за ветра сильного встречного стояли мы пятнадцать дней в Платане [51] . Из Платаны выходили в море дважды, но ветер дул нам навстречу злой, не давал по морю идти. Море перешли, да занесло нас к Балаклаве, и оттуда пошли в Гурзуф, и стояли мы там пять дней. Божиею милостью пришел я в Кафу за девять дней до Филиппова поста. Город был обширен и богат. Тысячи домов, сотни церквей, мечетей и дворцов, построенных лучшими итальянскими мастерами, фонтаны и бассейны» – записал в книжице Афанасий.

В порту стояли сотни купеческих галер, и для швартовки прибывающих судов порой не хватало пристаней. Слышался многоязычный говор. Всю ночь до самого рассвета не закрывались ворота Кафы. Проходили через них мохнатые лошадки с арбами, нагруженными виноградом и фруктами, с телегами, полными огурцов, дынь, арбузов… Проходили, не спеша, караваны верблюдов из дальних земель. Высокие тюки покачивались на их горбах, задевая своды каменных ворот. Везли на ярмарку соль, рыбу, икру, зерно, отрезы восточной камки и массульской парчи, витрийского бархата и ковры.

Обширный рынок, обставленный мечетями с гордыми минаретами, был полон невольников из Московской Руси, с Подолии, Волыни, из Польши. Несчастный живой товар сидел и стоял группами. Бородатые покупатели – турки, армяне, крымцы – ходили от группы к группе, приценивались, высматривали здоровых работников и красивых детей и женщин. А вокруг этой юдоли скорби – роскошные здания, журчащие фонтаны, чудное синее море почти у ног. Толпами шел веселящийся и улыбающийся народ на этот рынок, на это чарующее и страшное зрелище.

Очень много было в городе тюрков. Вели они себя нагло, ходили посереди улиц толпами, отталкивая зазевавшихся горожан, не успевших уступить дорогу. Разговаривали нарочито громко. Чуть что – хватались за сабли и ятаганы. Стражники, набранные невесть из кого и отданные под командование итальянских начальников, не ввязывались, даже наоборот, старались свернуть с дороги, чтоб не столкнуться с османами.

Похоже, этот город ждала судьба уже многих покорившихся тюркам, но завоевание здесь происходило не так, как обычно, – штурм, разрушение, резня и грабеж, а мягко, исподволь. Тюрки селились здесь, устраивая веселую жизнь коренному населению, выживая его к центру квартал за кварталом. Возможно, некоторые уже входили в городское правительство, подтягивая своих на низовые должности.

Если так, городу осталось недолго – лет десять-пятнадцать, и он полностью перейдет под османское владычество. А последние жители либо уедут, либо будут зарезаны в переулках, либо падут под ударами ятаганов новых хозяев, пытаясь отстоять свое право на главной площади.

Так как там старик-грек сказывал? От рыночной площади направо, вверх по улице, там увидишь? Значит, площадь – вот она. Теперь на эту, что ли, улицу? А точно, вот оно, чуть не закричал купец, увидев деревянные ворота с полосами железа, прибитыми гвоздями с квадратными шляпками. А над ними – флюгер-петушок, а дальше во дворе маковки православной церкви с пылающими на солнце крестами. Рука сама потянулась осенить себя крестным знамением, но Афанасий сдержался. И тут же укорил себя за то, что стал таким пугливым. А как не стать? Столько лет под чужой личиной. Ну, ничего, вот уже почти и дом, где можно душеньку отвести да очистить. Он подошел и постучал кулаком в ворота.

Спустя некоторое время в них открылось маленькое окошечко, и в нем появился сначала прищуренный голубой глаз, а затем рот, окруженный густой растительностью.

– Чего надо? – грубо спросил рот по-русски.

– Это… Странник я. Тверской купец, – пробормотал Афанасий. с трудом подбирая слова языка, на котором не говорил уже четыре года и даже думать отвык.

– Тверской? Че-то ликом больно темен для тверского, – произнес рот, и на его месте снова появился глаз.

– В жарких странах был, подкоптился, – ответил Афанасий.

– Неужели в таких прямо жарких?

– В жарких, жарких, солнце каждый день в зените, и на небе ни облачка. А местные так и еще темнее, – ответил купец, которого начали раздражать эти вопросы.

– А название-то у них есть? – в окошечке снова появился рот. – Стран этих?

– Если перечислять начну, до вечера тут застрянем. Давай открывай уже, – сказал он, повысив голос.

– Так прямо и открывай? – донеслось из окошка. – А чем докажешь, что ты купец тверской. Грамота какая есть подорожная? А то больно на человека веры мухамеддиновой смахиваешь.