Булавин
Шрифт:
К самому крыльцу протиснулся патлатый седой мужик в грязных лохмотьях, по виду, напоминавших поповскую рясу. Этот оборванец, снизу вверх посмотрел на Алексея и с вызовом сказал:
— Микула Коровьин, меня зовут!
— Расстрига?
— Да.
— Значит, слово мое услышать желаешь?
— Не я один. Весь люд московский от мала до велика, не взирая на чины и звания к тебе пришел.
— Тогда слушай мое слово, москвичи, — царевич почувствовал себя очень уверенно, и говорил так смело, как никогда до этого. — Пока нет известий о смерти батюшки, он для меня жив, и иначе не будет. Однако я готов вас выслушать. Что вас беспокоит?
Толпа разразилась множеством криков, но быстро замолкла, и снова за всех высказался Говоруха:
— Обиды многие к царю имеем, Алексей Петрович. Топором и кнутом он царствует, и законы божьи попирает. Русских людей ни во что ставит, казнит их без счета и кровь аки водицу льет. А кровь, она отмщенья и справедливости просит. Потому, молим мы тебя, как станешь царем, накажи всех отцовских дворян, кто над народом издевается, изгони с нашей земли всех немцем и латинян, и не насаждай насильно реформы свои. Облегчения просим и роздыха, устал народ от войны и тягот…
— Знаю про ваши беды, — прервал его царевич, не давая расстриге высказать все, что тот хотел. — И они мне близки. Однако дабы был порядок, я говорю вам, москвичи, расходитесь по своим домам и пишите про свои обиды и чаяния в челобитных. Через месяц возвращайтесь ко мне, и я всех приму. Если вы правы, и батюшка мой упокоился с миром, то сам вашими бедами займусь, а если нет, то лично все Петру Алексеевичу передам и перед ним за вас слово скажу.
И о многом еще в тот день разговаривал с москвичами царевич Алексей, и в такой раж вошел, что народ слушал его раскрыв от удивления рты, и без буйства вернулся в Москву.
Как только последний человек покинул двор Коломенского дворца, наследник Петра без сил опустился на крыльцо и подняться смог только с помощью Мухортова и его людей, которые препроводили его в постель. Через пару часов царевич смог самостоятельно встать, и его навестил новый гонец, известивший царевича о том, что Петру Алексеевичу была сделана операция, он пошел на поправку и вскоре направится в Москву.
— Слава Богу!
Алексей облегченно выдохнул, упал на колени и размашисто перекрестился на икону в красном углу, но при этом подумал о том, что батюшка все же не вечен, и надо готовиться к тому, что рано или поздно, ему придется стать царем.
Приложив ухо к земле, Тарас Петров прислушался, поднял голову и прошептал:
— Внимание! Действуем по моей команде!
Лоскутовцу никто не ответил, но его услышали все и, посмотрев на своих дружинников, затаившихся позади меня, и запорожских пластунов, расположившихся слева и справа от небольшой грунтовой дороги, я приготовился к бою. Мы устроили засаду на Козловского воеводу князя Воротынского, бегущего из своего города, и он сам шел к нам прямо в руки. Сутки мы сидели в лесу и ждали этого злобного человечка, за время своего воеводства, поймавшего и казнившего не одну сотню беглецов из России, и наше ожидание не было напрасным.
Наш сводный отряд в три десятка человек приготовился к налету. Прошло несколько минут и теперь уже все, а не только Петров, услышали топот лошадиных копыт. Отряд Воротынского, полтора десятка конных драгун, оказался напротив нас, и по лесу разнесся протяжный свист. Пошли! Впереди и позади княжеских конников на дорогу рухнули два заранее подрубленных дерева, кони испугались шума, их седоки растерялись, а тут мы из леса вынырнули.
Пластуны действовали лихо. Прыжок с земли и выбитый из седла человек валится вниз. Все происходит очень быстро, и мне с дружинниками повоевать не пришлось. Профессионалы управились без нас, и все, что мы могли сделать, это помочь им вязать попавших в ловушку людей Воротынского и самого воеводу, полноватого мужичка лет сорока пяти в простом легком полушубке.
— Вишь ты, падлюка! — Пиная князя в бок, сказал один из пластунов. — Под простого ремесленника замаскировался, думал, что свободно проедет.
— Ага, — согласился я с ним и, заметив, что очнувшийся Воротынский тянется к кинжалу, спрятанному под полушубком, наступил ему на руку. — Спокойно, князь. Не надо суеты.
— Хо-ло-пы! Не-на-ви-жу! — По слогам и с яростью, выкрикнул пленник, и это было последнее, что он сказал в этот день, так как ему в рот засунули кляп, а тело погрузили на его же коня.
Прошло всего пятнадцать минут. Работа была сделана в полном объеме, потерь нет, и наш отряд, собравшись, направился в сторону Козлова. Будин несет меня легко, опасности не наблюдается, и пока ехали, я вспоминал минувшие пять месяцев моей жизни.
Весной была разгромлена армия Долгорукого-Боура. Знатная победа, после которой отец вернулся в Черкасск, а меня и ватажников оставил в расположении Третьей армии, командующим которой стал атаман Беловод.
Хотел получить военную службу? Нет проблем, тяни лямку. Я не спорил, с отцом согласился, и потянулись деньки один за другим.
Третья армия, которая по-прежнему находилась в Усмани, как и все казацкие соединения, прикрывала границы Войска Донского со стороны России, принимала беглых, потоком идущих с северо-востока, и готовилась к осеннему походу. Мы, то есть я и ватажники, находились при штабе Беловода, и функции наши были просты, быть посыльными. Однако такое положение дел сохранилось только до начала лета, пока в Усмань не прибыл Тарас Петров и вместе с ним полтора десятка человек из Донской Тайной Канцелярии.
Полковник Лоскут продолжал плести свою сеть, укреплял структуру своей службы, и добрался до боевых частей. Так в каждой армии появилась своя контрразведка, не СМЕРШ, конечно, но польза от представителей Тайной Канцелярии была немалая. Во-первых, в течении месяца были выявлены царские шпионы, работающие в окрестностях Усмани и Воронеже, не много и ни мало, а семь человек. Во вторых, Тарас Петров смог договориться с Беловодом о создании отдельного отряда, который подчинялся бы только ему, своего рода спецназ. И кого Петров к себе набрал, понятно, самых лучших пластунов и лихих казаков, всего тридцать шесть человек, плюс нас шестеро.