Буря
Шрифт:
— Мне его жалко, я не злопамятный, но я тебе скажу правду, Марта, он этого заслужил. Нельзя так говорить о женщине… Он имел, наверно, дюжину любовниц. Вот и результаты.
Лансье стал читать дальше:
«Полиция занята изучением интимной жизни г. Жозефа Берти и обстоятельств, при которых г-жа Берти в январе уехала из Парижа на юг»…
Он долго сидел молча, потом вдруг подбежал к Марте и начал шептать:
— А что, если его убила Мадо? Какой ужас!..
— Бог с тобой, Морис… Никто ее и не подозревает… Как ты можешь такое говорить?..
— Ты не знаешь Мадо, она в покойную Марселину… Когда такие женщины любят, они способны на все. А она его любила до сумасшествия, уехала и не сказала мне ни слова…
Вскоре он успокоился:
— Морило прав — это нервы, сижу и придумываю… Ты знаешь, я пойду на похороны, хотя он меня оскорбил. Нужно заказать венок, я думаю, что лучше всего из хризантем…
На похоронах Лансье всплакнул: вспомнил, как Берти вместе с ним и с Мадо хоронил Марселину. Я все-таки очень любил Жозефа… Приятно, что похороны пышные.
У него было много политических врагов, но никто не может отрицать, что это крупная фигура. Вот венок от министра, от рабочих, от общества фабрикантов, от Ширке… Немцы умеют быть деликатными — военные пришли не в форме…
Лансье успел позабыть о зяте, когда газета поднесла ему новую сенсацию:
«Следствие установило, что женщина, убившая г. Жозефа Берти, принадлежала к банде, именующей себя „франтирерами и партизанами“. Германские власти, с которыми разговаривал наш сотрудник, подчеркивают, что в то время как огромное большинство французской нации сохраняет прекрасные отношения с оккупационными властями, кучка преступников, среди которых видное место занимают евреи и чужестранцы, совершает террористические акты не только против германских военнослужащих, но и против представителей французской общественности. Назначена крупная награда за поимку неизвестной преступницы, приметы которой неоднократно приводились».
Лансье был ошеломлен. Это все-таки неслыханно! Коммунисты сошли с ума! Можно было не соглашаться с Берти, я сам погорячился, сказал, что он — правая рука Ширке, но одно дело поспорить, другое убить честнейшего человека. Я подозревал, что такие люди, как Лежан, до этого докатятся… Но почему немцы сулят большие деньги?.. Значит, Берти был им очень нужен. А Мадо его бросила… Они могут придраться ко мне, спросить: почему ваша дочь ушла от такого замечательного человека? Как объяснить этим солдафонам, что у сердца свои права, что Мадо в Марселину?.. Они могут обрушиться на меня, тем паче, что за «Рош-энэ» тень злосчастного Альпера. Зачем я с ним связался? Я совершил в жизни множество опрометчивых поступков, и на старости лет приходится за все расплачиваться…
— Почему ты ничего не кушаешь? — заботливо спросила Марта.
Он вышел из себя, швырнул салфетку.
— Тебе бы только кушать! Ты не понимаешь, что мне грозит…
Он ничего больше ей не сказал, это не Марселина… Ему не с кем посоветоваться. Нивель ответит: «Ясно, что вы сторонник евреев и террористов, в вашем доме пьют за Альпера». А Дюма скажет: «Очень хорошо, что его убили»… Все потеряли последние крохи здравого смысла, минутами не верится, что это — Франция…
Когда немецкий автомобиль остановился неподалеку от «Корбей», Лансье, который стоял у окна, прошептал:
— Марта!..
Она кинулась к нему:
— Что с тобой?
Немцы проехали дальше, и Лансье ответил:
— Ничего… Тебе показалось…
Он мучительно думал, что ему делать, и решил написать некролог Берти. Он давно ничего не писал, кроме писем, и вначале затея показалась ему мучительной; но потом он увлекся. Он остался доволен особенно концом:
«Для меня это был не только зять и друг, но великий гражданин. Да будет окружена презрением преступница, которая подняла руку на прекрасного человека! Может быть, она мечтала о славе Шарлотты Корде? Но ее лучше сравнить с Медеей, в уста которой Овидий вложил слова: „Я вижу добро, и я делаю зло“. Она видела Францию, маршала, она видела доблестного Жозефа Берти и, подосланная чужестранцами, сделала злое дело».
Лансье прочитал свое произведение Марте.
— Это очень красиво, но кому ты пошлешь? Разве остались родственники?
— Я пошлю в газету.
— Зачем? Лучше не вмешиваться… Они могут на тебя рассердиться…
Лансье закричал:
— Никто не посмеет запретить французу оплакивать другого француза! К тому же это мой зять…
Он отослал некролог в газету. А вечером позвонил доктору Морило: попросил его срочно притти.
Когда доктор хотел его осмотреть, он сказал:
— Я вас позвал за другим. Только я вас умоляю — не смейтесь, это очень серьезно, дело идет о моей жизни. Я написал некролог Берти. Это не мои мысли, но что я мог сделать? Немцы очень держались за него, а Мадо его бросила. У меня вообще шаткое положение, Руа может каждую минуту вытащить Альпера. Мне пришлось это сделать. У вас, наверно, есть знакомства в другом лагере, вы слушаете Лондон, скажите им, что я был вынужден…
Морило противно захохотал:
— Если я слушаю Лондон, то это не значит, что Лондон слушает меня. Кому вы хотите, чтобы я рассказал? Мадо? Но она исчезла с горизонта…
— Вы опять смеетесь!
— Все это нервы… Свежий воздух, моцион.
— Вы слышали радио? Что нового? Как у Сталинграда?
— Попрежнему. Это плохо для немцев. Такие дела или решаются сразу, или решаются совсем не так, как они задуманы…
От утверждения, что немцам будто бы плохо, Лансье стало не по себе. Теперь и я с ними связан. А Морило радуется, ему лишь бы помучить человека. Лансье схватил «Пари суар» и визгливо закричал:
— Вздор! Сталинград взят, можете прочитать. Я не понимаю, зачем вы слушаете всякие глупости?
— Тише, дорогой!.. Написали, покричали. А все это вегетативная система…
11
Где только не приходилось ему ночевать! Люк, смеясь, говорил: «Жаль, что нет в сопротивлении Бальзака — сто готовых романов…» Сегодня он оказался у набивальщика чучел. Отовсюду на него глядели яркие любопытные глаза, барс щурился, готовясь к прыжку, медвежонок простодушно удивлялся, совы философствовали, а шпиц, любимец госпожи Дюфи (заказала чучело и не взяла из-за событий), охранял Люка, ибо должен был кого-нибудь охранять.