Чтение онлайн

— Николай Степанович, — вдруг тихим, но каким-то особенным голосом, который заставил вздрогнуть молодого подполковника, произнесла Люба, остановившись перед ним и пристально, не отрываясь, глядя в его глаза, будто думая прочесть в них всю его душу. — Николай Степанович, поклянись мне, что ты сделаешь все, чтобы разуверить завтра твоих стрельцов, чтобы удержать их… Поклянись, что ты не допустишь кровопролития. Теперь вон они пьяны, утром, авось, будут другие… Поклянись мне!

— Клянусь, — тихим и торжественным голосом сказал Малыгин.

Несколько мгновений они молчали.

Николай Степанович сидел, опустив голову и порывисто дыша. С ним происходило что-то необычайное.

Вдруг он тряхнул своими кудрями, взял Любу за руку и склонился перед нею.

Она взглянула на него и увидела на глазах его слезы.

— Что ты? Ты плачешь?

— Да, да, плачу, — прошептал он. — Чудо великое ты сотворила со мною… Вот ты говорила, что была слепа и сегодня прозрела, я, видно, тоже был слеп, и ты раскрыла мне очи. Видела ты, что я долго не мог понять тебя, когда ты мне с таким ужасом да со слезами рассказывала про выдумки царевны. Да, я не понимал, но теперь понял, понял, что тебя мучит и почему ты считаешь себя виноватой… И вот я поклялся тебе и исполню свою клятву. Пусть убьют меня, пусть на копья подымут стрельцы безумные, а я сделаю свое дело; выведу правду наружу… То, что ты находишь злом, то и есть зло; как ты поступать прикажешь, так поступать и надо — Бог говорит твоими устами — и я счастлив, как никогда еще в жизни не бывал счастлив, что мог понять тебя; не отвертывайся же от меня. Многим я грешен Богу, но все же не вконец позабыл еще Его. Учи меня правде!

Люба с восторгом вслушивалась в эти неожиданные и беспорядочные, прерывистые его речи. Каждый звук их она ловила, и каждый звук новым блаженством ложился на ее сердце.

— Николай Степанович, дорогой, голубчик! — проговорила она, и вдруг слезы брызнули из глаз ее.

Она потянулась вперед, охватила своими дрожавшими руками голову Малыгину и прижала ее к груди своей.

— Так ты меня любишь? Любишь? — шептал он.

— Люблю! — отвечала она бессознательно, не зная, как само собою сказалось это слово, как оно вылилось в такую тревожную минуту.

Во мгновение они оба все позабыли… только глядели друг на друга.

Люба склонилась на плечо Малыгина и тихо плакала. Новая жизнь началась для нее, и она не могла отталкивать от себя этой жизни, с блаженством встречала ее. И чем больше зла и обмана было в ее прошлом, чем сильнее болела последняя рана, нанесенная ей Царь-девицей, существом, к которому беззаветно она так привязалась и которое так ее обмануло, тем с большею страстью, с большим блаженством прильнула она теперь к единственному человеку, который откликнулся на призыв ее сердца.

А время шло. Вот уже и ночь над землею, но Люба не прощается с Малыгиным, не думает уходить от него — куда ей идти? У нее теперь нет дома. Ей страшно и подумать вернуться в Кремлевский терем. Он представляется ей таким страшным, таким заколдованным. Да, страшен он — его хозяйка злая колдунья. Слава Богу, что Люба узнала ее — хоть поздно, но все же узнала — теперь она уж не обморочит, эта злая колдунья, не прикинется Царь-девицей.

Рано поднялась пятнадцатого мая царевна Софья и сейчас же кликнула к себе Родимицу. А та только и дожидалась этого зова. Она вошла и подала царевне записку.

— Вот, боярин Иван Михайлович прислал, — сказала она.

Софья быстро схватила записку и прочла: «Все благополучно, мы с Хованским готовы; Александр и Толстой погнали в слободы. Распорядись, чтоб кто-нибудь из твоих забрался на колокольню и в набат ударил — этих-то будет лучите, на стрельцов подействует».

— Ну, это твое дело, Федорушка, — произнесла царевна, перечтя громко Родимице записку, — сможешь, что ли?

Та только усмехнулась.

— Будет исполнено.

— А ко мне позови Любу, — прибавила царевна, — что она, здорова? Вчера, как полоумная какая, вбежала ко мне, вопит, а о чем — и разобрать невозможно.

— Я ее не видела сегодня, — ответила Родимица, — сейчас позову.

Но через несколько минут она вернулась с вестью о том, что Люба пропала. Никто ее не видел, постель не смята, видно, не ночевала в тереме.

Царевна пожала плечами.

— Ну, да Бог с ней — не до нее теперь! — сказала она. — Ступай на колокольню.

— Сейчас бегу.

Родимица скрылась.

Царевна поспешно оделась без посторонней помощи и стала тревожно ходить по своим покоям.

«Что-то там теперь? Скоро ли будут? Все ли благополучно?» — думала она. И вот к этой мысли невольно примешалась и мысль о Любе.

Вчера, действительно, полная своих тревог, она не обратила внимания на Любу и не поняла ее странного посещения, но теперь ей ясно стало многое.

«Ах, она глупая девчонка! Ведь это она от меня отчета требовала, судьею моим являлась… Это ей не понравилось, что я живого брата за убитого хочу выдать… Вот где мне судья отыскался!»

Неприятная, злая усмешка скользнула по губам царевны.

«Но куда ж она делась, эта девчонка? Не ночевала… Уж не туда ли, не к своему ли Малыгину отправилась? Да, конечно, так и есть, там мутит, пожалуй… Только что ж она может сделать? Ей ли, холопке, со мной бороться!.. А я-то еще положилась на нее, думала, что она будет мне полезна. Глупая, глупая девка! Но ведь она смела, она на все готова решиться, если ей дурь какая придет в голову… Чего доброго, пожалуй, испортит еще что-нибудь… Что, если так?»

Тревога начала закрадываться в сердце царевны. Впрочем, она сейчас же себя и успокоила.

«Нет, теперь поздно! Теперь ничто и никто нам не помешает — дело сделано! Не Любашке со мной тягаться!»

Прошло еще несколько минут, и вдруг раздался набатный гул колокола Ивана Великого.

Весь дворец, терем, весь Кремль поднялся на ноги, всполошился.

«Что такое? Что это значит?»

Кинулись на колокольню. Кто звонит? Никого нету.

Родимица искусно притаилась в крошечном чуланчике под лестницей, и когда толпа людей, взбиравшихся на колокольню, была уже выше ее, она вышла из своего убежища и, стоя на лестнице, начала кричать: