Царьград. Трилогия
Шрифт:
– Да нет уже былой Орды, Прохор, – засмеялся Лешка. – Ладно, вернусь из гостей – поговорим. Вы-то, вообще, с плотниками, что хотите? На Русь?
– Я то бы и на Русь, наверное. А они все в Сарай хотят – с татарами местными поговорили, те сказали – большой город Сарай-ал-Джедид, работники нужны всякие! Думаю, заманивают моих дурней! – Прохор с неожиданным остервенением сплюнул. – Ничего, там видно будет. Так как насчет хана? Не забудешь?
– Договорились. Ты за чернявым последи!
С причала уже бежал посланный за чернильницей слуга. Знакомцы простились до завтра, и старший тавуллярий поспешно зашагал к парчовому шатру Карваджа. Там уже нетерпеливо ржали кони.
Государь Большой Орды Сейид-Ахмет – красивый моложавый мужчина с седоватой бородкой и умным холеным лицом – принял гостей милостиво. Улыбнулся, и в ответ на глубокие поклоны, кивнул, выслушивая из уст купца обязательные приветствия, по-восточному пышные и цветистые.
– Я тоже рад видеть тебя, Карвадж… как и нашего высокоученого гостя руми! Как великий город Царьград? Выстоит ли против турок?
К Лешкиному удивлению, слово «турки» ордынский хан произнес с такой ненавистью, которая больше бы пристала какому-нибудь католику-крестоносцу или, к примеру, сербу.
– Турки – грозный и опасный враг для императора Константина, – осторожно произнес Алексей.
– Они хитры и коварны, – чуть покривившись, Сейид-Ахмет охотно поддержал тему. – Я слышал, султан Мурад – великий ученый? Это правда?
– Да, – Лешка не покривил душой: султан Мурад и в самом деле был широко известен как философ, историк и мистик. – А вот его сын и наследник Мехмед – необуздан и горяч. К тому же, несмотря на свою молодость, говорят, обладает великим талантом привлекать к себе людей, сведущих в военном деле. Все пушкари его – франки, строители укреплений – даже англезы и алеманы. Ко всем им и Мехмед, и отец его, султан Мурад, одинаково милостивы.
– Я же говорю – турки коварны. Забыли, как великий Тимур привез в деревянной клетке их побежденного правителя Баязида! А ведь и полста лет тому не прошло. Забыли. Слишком быстро забыли. Впрочем, у меня хватает и более близких врагов.
– Русь? – осмелился спросить Алексей.
– Русь?! – Хан громко расхохотался. – Там нет ни порядка, ни государя. Московский бек Василий когда-то бегал от меня словно заяц, а теперь ищет союза и помощи против князя Дмитрия. О, князь Дмитрий великий воин – он опасен, очень опасен! И следовательно, я буду помогать Василию – даннику Касима, сына убитого Улу-Мухаммеда, и моему даннику. Дмитрий – воин, Василий – пьяница и клятвопреступник, не зря Дмитрий велел его ослепить. А потом почему-то поверил и отпустил. Дурак! Нашел кому верить! Это как бы я доверился крымчанину Хаджи-Гирею, который больше и не татарин даже, а литвин – ведь он родился в Литве и вырос!.. Хм. Вы что же ничего не едите? Не вкусно?
– О Аллах Милосерднейший и Всемилостивейший…
– Тогда ешьте! А ты, почтеннейший руми Алексей, расскажи мне о базилевсе и его стране! Любопытно будет послушать.
Похоже, Сейид-Ахмет дорвался-таки до так нужной ему беседы – кто ж против перемыть кости родственникам-соперникам-соседушкам, чтоб им пусто было? Крымскому хану Хаджи-Гирею, с кем постоянно воевал, ногайским царевичам – Едигеевым внукам – что правили Мангытским юртом к востоку и северу от Каспийского моря. Сейид-Ахмету было за что их не любить! Как и им – его.
Дождавшись, когда гости насытились и удовлетворив собственное любопытство – а, точнее сказать, жажду общения, великий хан велел привести подарок. Усмехнулся:
– Посмотрим, что за танцовщицу прислал мне хитроумный Халимсер Гали?! Так ли уж она хороша?
– Она прекрасна! – убежденно пояснил Лешка. – К тому же умна и знает много стихов. Халимсер Гали учил ее.
– Да уж, не дай никому Аллах повстречать на жизненном пути ученицу хитрой лисы Халимсера! – пошутил хан. – Ну, посмотрим, посмотрим.
За парчовой стенкой шатра послышались чьи-то шаги, слуги проворно распахнули полог, а услаждавшие слух гостей музыканты заиграли какую-то грустную и протяжную мелодию, спутницу дальних кочевий и пахнувших горькой полынью степей.
Нашчи-Гюль – в голубых, с серебристым шитьем, шальварах и украшенном мелким бисером лифе, войдя, низко поклонилась хану и, поправив закрывающее нижнюю половину лица вуаль, изящным движением поправила на голове жемчужную сеточку. Синие глаза девушки сияли, словно два крупных сапфира.
– Танцуй! – властно приказал Сейид-Ахмет.
Кивнув, Нашчи-Гюль обернулась к музыкантам – те сразу заиграли погромче, повеселее, дробно зазвучал бубен.
Юная невольница закружилась в танце, сначала медленно, словно бы робко, а потом все быстрее, быстрее, быстрее. Воздетые к своду шатра руки девушки, казалось, жили своей, особенной жизнью – и танцевали свой танец, угадывая нежную мелодию тростниковой флейты. А все тело танцовщицы извивалось в ритме, задаваемом бубном, – там-там, там-там, там-там-там…
Сброшенная с лица вуаль закружилась, медленно падая на ворсистый ковер. Замедлив танец, Нашчи-Гюль дерзко взглянула на хана, потом обдала жарким взглядом гостей, дернулась, закружилась, с такой страстью, что даже великий хан не смог сдержать довольной улыбки.
А танцовщица распалялась все больше! Вот подпрыгнула… изогнулась – отражая яркое пламя светильников, сверкнула в пупке большая жемчужина – снова подпрыгнула… ухнули бубны… И девушка, словно в изнеможении, упала, прижалась к ковру… Вот встала, поднялась под музыку. Махнула рукой музыкантам – те заиграли тише…
Когда разбило солнце в час рассвета Шатер в долине голубого цвета, И ночь скликала звезды в легкий челн… —негромко начала Нашчи-Гюль, и, в такт строчкам, покачиваясь, медленно пошла по кругу под чарующую мелодию флейты. Тонкий стан девушки блестел от пота, синим пламенем светились глаза, и сама танцовщица казалась такой юной и беззащитной, что у Алексея невольно защемило сердце. Да и сам Сейид-Ахмет, кажется, тоже умилился, с грустным видом внимая волшебным стихам Низами.