Целитель
Шрифт:
– Слушай, где ты спать-то будешь? У меня детская кровать и – вот диван. Больше ничего нету, ты же знаешь. Да тут ещё скандал. Понимаешь, мне надо замять этот скандал. Так что, извини, ты пришёл не вовремя.
Он всё понял. Поднялся, горько усмехнулся и только сказал:
– А я так издалека к тебе шёл… мог бы и на полу поспать. Мне бы просто побыть возле родных, а ты не понял. Ну да ладно.
Когда Иван ушёл, у меня в сознании появилась небольшая точка жжения, которая не давала покоя. Я всё время переживал произошедшее.
С тех пор виделись мы редко, да и то мельком, случайно встретившись в городе. Мне передавали, что Иван сильно запил. У него не срослось с новой семьёй. Слышал, что уехал к себе на родину. А потом – погиб жуткой, мученической смертью, застряв в срубе колодца, когда ночью пошёл за водой.
С тех пор точка жжения во мне разрасталась, я не забывал о том, как практически выгнал пришедшего «побыть среди родных» бывшего мужа моей старшей сестры, который одно время был мне братом, образцом широты русской души, мужественности и чести.
Однажды я пришёл к его дочери – моей любимой племяннице Светлане, пришёл выпивши, и стал честно каяться, рассказывая о том случае, и постоянно плача. Она слушала меня, словно окаменев. А её сын, ещё совсем маленький, вдруг сказал, заботливо поглаживая меня по голове:
– Дедушка, не надо так скорбеть, он ведь простил тебя давно…
И было мне видение с папой… Я хорошо запомнил его окончание.
«Кто-то, не отец, уходя, потрепал меня по плечу. Прошелестели слова: «Как-нибудь, когда-нибудь мы схлестнёмся в чудесном краю». Одно из его любимых слов – «схлестнёмся». Это был Иван Головин. И мне стало ясно, почему он приходил с папой: ему всегда была небезразлична моя судьба, он считал меня поэтом, признавал во мне Дар.
Они встретились там, потому что уважали друг друга здесь. Их уход из этой жизни произошёл почти в одно и то же время. Отец попросил за меня? Значит, Иван простил на самом деле.
Но откуда было знать об этом крохе? А ведь точно знал!
Видимо, ему хорошо передались паранормальные способности, которыми обладала его мама, она могла видеть духов. Этим же, с недавних пор, отличалась и моя дочь. Ничто не приходит просто так, всё влечёт за собой продолжение.
… Он пришёл издалека. Взгляд чист и ясен, аккуратно причесаны соломенные волосы, одет в любимую светлую рубаху и чёрные брюки.
– Здорово, братка, – сказал отрывисто, но приветливо. – Как живёшь-то?
– Да живём помаленьку, – ответил я, протягивая руку. – Как ты?
– Да в порядке, – ответил Иван. – Заглянул на огонёк. Можно?
– Да, – горло перехватило рыданием. – Конечно, будь дома, проходи, располагайся…
– Что с тобой? – спросил он удивлённо. – В себе ли?
«Окающий» вятский говорок, резкие движения, будто всё время настороже. Несомненно, это Иван. Но я ведь понимал, что этого быть не может.
– Ваня, – сказал я, – ты ведь недаром пришёл. Ты мне даёшь возможность исправить тот случай?
– Какой случай? – весело переспросил он. – Всякие бывали случаи, и будут ещё всякие. Ты знаешь, я не памятен на такие вещи. Многие меня пинали и гнали, а теперь я чист, абсолютно спокоен. И тебе советую забыть о том худом, что происходило, а помнить только хорошее. А ведь и оно было, особенно в первые годы жизни со Светланкой. Я так её любил, что даже дочери дал такое же имя…
– Я помню это время.
– Правда, потом всё порушилось, стало неродным и незнакомым, и виной всему я сам, – вздохнул он. – Вымаливал прощение… Но как его вымолишь, если жизнь её я покалечил основательно?
– Она давно тебя простила, а дочь тебя любит и помнит до сих пор.
Горло перехватил спазм.
– Ваня, у тебя такой замечательный внук!
– Я знаю, – сказал он, и лицо мгновенно осветилось. – Да, братка! Я всё теперь знаю… Самое поганое во всей этой истории именно то, что я понимал, как ей со мной плохо и сознательно шёл на все эти нелады, чтобы появилось основание со мной расстаться.
Он легко встал с кресла и прошелся вдоль комнаты.
– Неправедно жил я, Лёшка, ой, неправедно! Как тяжко порой бывало мне! Да что теперь-то об этом? В том срубе прежний Иван исчез навсегда… А чуть погодя и батька твой пришёл, и со своими стариками я там встретился. В смерти мы становимся едины, в жизни, к сожалению, это невозможно.
– Я тебе верю.
– Переночевать-то пустишь? – хитро улыбнулся Иван. – Целая вечность прошла с тех пор.
– Как сказал один умный человек: Вечность – это не так уж много. Но всю эту Вечность…
– Не надо, – ответил он. – Я вижу и осознаю. Пустое. Забудь. У тебя есть, над чем подумать, потому лишние волнения не обязательны.
Он провёл раскрытой ладонью у меня над головой. Вспыхнул короткий огонь и тут же погас.
– Теперь полегче тебе станет, – сказал Иван. – А мне пора. Прощевай!
Опять перед глазами полыхнула огневая завеса.
– Тебя с собой не зову, рановато еще, да и здесь на тебя кое-кто серьезно рассчитывает, – донёсся голос, как будто во мне. – Но если бы ты знал, как там хорошо: злобы нет, ненависти нет, завистливости и предательства нет… Настоящий человек там живёт. А здесь он только сражается. Удачи тебе в бою!
Видение ли было? Сон? Но с тех пор уже «жжение» стало постепенно угасать, превращаясь в обычную болевую точку.
«Мы отправляемся в страну удивительных отражений, абсурдного и парадоксального, перевернутого и мерцающего. Точка зрения «или-или», «да-нет», «светлый-темный» теряется здесь в единственной форме «всё возможно». Поэтому мы связываем сегодня волшебство с обманом, с введением в заблуждение и трюкачеством. На самом деле эти обманы являются лишь обманами нашего ограниченного сознания».