Чтение онлайн

По прошествии девяти дней корабли, которые перевезли консулов и часть армии в Диррахий, вернулись в Брундизий, разумеется, без армии и без консулов. Они вернулись за Помпеем и его двадцатью когортами. Тогда Помпей начал готовиться к побегу.

Он велел завалить городские ворота, перегородить подходы к площадям и перекрестки; он велел вырыть поперек улиц глубокие рвы, и уснастить дно этих рвов заостренными кольями; потом их покрыли настилами из хвороста и присыпали землей и песком: это были ловушки, куда должны попасться солдаты Цезаря.

Затем, однажды ночью, расставив предварительно вдоль стен города своих лучников, он бесшумно погрузил своих солдат на борт, оставил корабли, которые потом должны были забрать лучников, и в полночь поставил паруса, пробил себе проход и ушел, потеряв только два груженых солдатами корабля, которые разбились о дамбу.

Но едва Помпей и его люди покинули порт, едва лучники, охранявшие стены, сели на корабли, как с высоты их домов жители Брундизия громко позвали Цезаря и подали знак его солдатам входить.

Цезарь все понял, просился к воротам, и пока его солдаты ломали их снаружи, жители города разбирали завалы изнутри. Он уже собирался ринуться по улицам вдогонку за Помпеем, но жители предупредили его о ловушках.

Тогда он обежал город кругом, добрался до дамбы, обнаружил, что порт пуст, и увидел вдали море, покрытое стремительно удаляющимися кораблями. Шел шестидесятый день с тех пор, как он перешел Рубикон. Тогда он на мгновение задумался. Попытаться ли ему броситься в погоню за Помпеем?

Это невозможно: у Цезаря нет ни единого корабля. Да и к тому же, сила Помпея не здесь: сила Помпея в Испании, где находятся его лучшие войска. Испания – это цитадель Помпея.

И тогда Цезарь сказал, как говорят люди, осененные гением, обозначив все положение одной фразой:

– Мы пойдем и разобьем армию без полководца, а потом вернемся и разобьем полководца без армии.

Через несколько дней после того, как Цезарь вошел в Брундизий, Цицерон получил такое письмо:

Цезарь действительно проследовал указанным путем и вошел в Рим.

В Риме было спокойно; настолько спокойно, говорит Цицерон, что честные люди снова стали отдавать деньги в рост. Не правда ли, очень веское доказательство спокойствия! Как Наполеон пересек всю Францию от Канн до Парижа без единого выстрела, так и Цезарь пересек всю Италию, от Равенны до Брундизия и от Брундизия до Рима, не пролив ни капли крови. Сопоставьте теперь, как он вошел в Рим, и как входили Марий и Сулла.

С этого часа для Цезаря начинается новая эра; эра, которую только что так несчастливо завершил Помпей; эра, которая показывает истинную меру величия человека: эра диктатуры!

По прибытии в Рим первой заботой Цезаря было собрать сенат.

Сенат собрался. Цезарь появился на заседании совсем не так, как Людовик XIV в парламенте – с хлыстом в руках; он был спокоен, без смирения, но и без надменности.

Он разместил свои войска в окрестностях Рима, и вошел в него почти в одиночестве.

Так что замашек диктатора у него не было; но и ходатаем он не держался: у него был вид человека, уверенного в своем праве.

В моральном плане он совершил свое 18 брюмера.

Он говорил сенаторам о том, что он никогда не стремился ни к какой должности, путь к которой не был бы открыт для любого римского гражданина; что он выждал время, предписанное законами, чтобы выступить соискателем нового консулата; что, несмотря на упорство его врагов и на крик, поднятый Катоном, народ решил, что он может домогаться должности консула, даже будучи в отсутствии.

Он говорил о своей умеренности, о своем терпении; он просил их припомнить, что он предлагал распустить свои войска, если Помпей сделает то же самое; он показал им несправедливость своих противников, хотевших навязать ему законы, которых они сами не признавали; он обвинил их в том, что они предпочли предать Италию огню и мечу, нежели хоть чуть-чуть поступиться своей властью; он попрекнул их двумя своими легионами, которые у него отняли. Он напомнил им, какое насилие они применили к трибунам, так что Марк Антоний и Квинт Кассий были вынуждены покинуть Рим под видом рабов и бежать под его защиту; он напомнил, как настойчиво он добивался встречи с Помпеем, чтобы уладить все полюбовно и без кровопролития. Он попросил сенат, принимая все это во внимание, позаботиться вместе с ним о Республике; он прибавил, впрочем, что если сенат откажет ему в содействии, он возьмет всю заботу о Республике на себя одного, полагая, что ему будет проще обойтись без сената, чем сенату без него; иначе говоря, под кажущейся умеренностью он объявлял себя полновластным хозяином.

Тем не менее, он предложил отправить к Помпею посольство, которое снова предложит ему примирение.

Эта речь Цезаря вызвала живое одобрение, и даже бурные рукоплескания. Но как только речь зашла о том, чтобы определить состав посольства, никто не пожелал предложить свое участие.

Все помнили, что Помпей громко объявил в сенате:

– Я не делаю никаких различий между теми, кто остается в Риме, и теми, кто стоит на стороне Цезаря.

Цезарь был более терпим: он заявил, что будет считать своим другом всякого, кто не поднимет против него оружия. Три дня прошли в переговорах, которые ни к чему не привели. На третий день Цезарь отказался от своего предложения. Возможно, он был весьма рад, что не заставил этих трусов на что-нибудь решиться.

А тем временем великодушие Цезаря, – великодушие, которому искали политическую причину, и которому отказывали в его единственной и подлинной причине, то есть в том, что оно было свойством его характера, – это самое великодушие, непривычное, неведомое и невероятное в таких обстоятельствах, придавало его врагам смелости.

Это кончилось тем, что к моменту его отъезда в Испанию, когда он хотел взять из государственной казны деньги, необходимые для того, чтобы снарядить поход, трибун Метелл стал этому препятствовать.