Чтение онлайн

Алик? «Поздравляю, старик. Рад за тебя». Вспомнить больно! Больно, потому что он правда был рад. Не завидовал. Нелепый Алик со своей теорией естественного отбора на альтруизм. «…То племя, которое не хотело защищать детенышей, не только своих, а всех, всего рода, неизбежно вымирало и, значит, не могло передавать свои эгоистические гены потомству».

Виктор тогда еще заспорил:

— Значит, клыки и когти — все это обречено?

— Я говорю о групповом отборе, Витька, — взмолился Алик, — о том случае, когда не особи выгодно, а всему роду.

И тут же, помнится, вмешался Романов, резко прокричал, резко махнул рукой:

— А в организованном обществе? Если бы человечество только сидело и боялось, да разве могли появиться Пушкин, декабристы и… не заставляй меня говорить очевидные вещи. Что им всем было выгодно, что ли, их бунтарство?

Романов. С его дьявольским самолюбием. И оказаться в унижении ни с того ни с сего. Да еще при Даше! Такого не прощают.

Даша? Любовь? Какая такая любовь! Разве она бывает, если можно вот так: «Я позвоню. Мы позвоним…» Ведь вместе придумывали. И за институт не осуждает: «Не теряй Ч. Ю». А вдруг она позвонит? Да он бы… он бы…

В комнате совсем темно. Вечер. Может, ночь? Разве так поздно зовут в гости? Виктор все равно не пойдет. Но если бы вдруг… Да нет, он не ждет. Что об этом…

Звонит телефон. Виктор хватает трубку.

— Але! Это ты, мама? — Голос его заметно падает. — Да, ма, все хорошо. Угу. Пока.

Нет, если Даша такая — пусть не звонит. Даша, Даша, Даша… Самая красивая, праздник, чудо! Пусть не звонит, ему и не надо! Пусть бы Женя, Лида. Обругали бы его. Да, да, он не стал бы оправдываться. Или кто-нибудь взрослый, даже чужой. Подошел бы: «Напутал ты, брат. Сделай теперь так вот и этак, трудно будет, но ты сделай. А потом ложись спать-почивать, утро вечера мудренее».

Неужели никто никогда не подойдет к нему с добротой, не положит теплую руку на голову…

И в отчаянии, в тоске, в смятении, сродни которому угрызения совести, Виктор уткнулся лицом в ладони:

— Отец! Папка! Папа!

Зазвонил телефон. Виктор не спешил взять трубку. Он знал, кто это.

— Але. Мамы нет.

Там помолчали, будто хотели спросить. Или слушали его прерывистое дыхание.

И вдруг Виктор спохватился. Им овладело знакомое чувство, похожее на вдохновение.

— Василий Иваныч! — Он задохнулся, боясь упустить. — Василь Иваныч! Я все знаю. Спасибо вам.

— О, что за разговор…

— Я знаю, как вам было трудно.

— Перестань!

— Я очень, очень благодарен.

— Ты не выпил, часом? Где мама?

— Мамы нет. Я тоже один, Василь Иваныч. Я вам хочу сказать… Я сперва смеялся. Нет, не то. Я хочу сказать: к вам в институт не приняли моего товарища, а он… он настоящий врач…

— Мне твоя мама говорила об этом парне. Я и сам его заметил. Но это не в моих силах.

— Василь Иваныч, я знаю, как мама хотела, чтоб я учился. Ей трудно было просить, Василь Иваныч, но если его вместо меня?

— Что?

— Если я заберу документы?

— Как знаешь, — быстро и сухо проговорили на том конце провода (какой-то даже голос другой!). — Твой друг не принят. А ты как знаешь. Не маленький. Должна у тебя быть хоть капля здравого смысла.

— Раньше мне говорили про чувство юмора, — начал было Виктор, но его перебили:

— Учти, другой такой возможности не представится.

— Это был мой единственный шанс, да?

— Пожалуй, да. Подумай.

— Я подумаю.

Там опустили трубку на рычаг.

Ему предлагали подумать. Это было категорично выраженное, но вполне конкретное предложение.