Чапаята
Шрифт:
Тут кто-то в дверь постучался. Вошел краснолицый человек в форме белогвардейского артиллериста. Это был родственник Зориных — Иван Андреев. Не знал он, что Василий служит у Чапаева, думал, что по-прежнему помогает отцу таскать чемоданы на станции. И белый офицер стал нежно, по-родственному обнимать чапаевца.
Хозяин угостил родственничка водкой. Иван выпил один стакан, другой и, захмелев, принялся хвастаться.
— Мы, Васек, под Турбой такую штуку против Чапая затеваем — ахнешь! Психическая атака — ты представляешь, что это такое?!
— Психическая? — прикинулся простачком Василий Зорин. — Понятия не имею! Ужасное чего-нибудь?
— Ужаснее быть не может! Как рассветет, офицерские полки в атаку пойдут — в полный рост, в парадных мундирах, под развернутыми знаменами. От одного их вида чапаевцам жутко станет. Запсихуют и побегут, не удержишь! А тут мы еще огоньку подкинем — всей артиллерией ударим. В порошок сотрем! Считай, что Чапаев со своей дивизией последний денек доживает. По-родственному говорю тебе. Понял? Другим ни гу-гу. Военная тайна…
Иван, покачиваясь, встал из-за стола и побрел к выходу.
Василий тоже попрощался с отцом. Надо было походить по городу, разузнать, так ли все, как рассказывал родственник.
Собрал Зорин нужные сведения и, сев в лодку, погреб к своему берегу.
Чапаев выслушал донесение и похвалил разведчика:
— Сведения твои, Зорин, верные и очень важные. К нам только что солдат от белых перебежал. Он тоже про психическую атаку говорил. Надо нам как можно скорее на другой берег перебираться.
Командир кавалерийского эскадрона Дмитрий Здобнов заметил на реке два парохода и буксир. Они плыли в сторону Уфы.
«Вот на них-то мы и сможем переправиться, не замочив брюк», — подумал Здобнов и громко крикнул, чтобы пароходы поворачивали к берегу, в противном случае будут обстреляны из пушек и потоплены.
Капитанам не хотелось, чтобы их потопили, они стали рулить к пристани. А белые офицеры, сидевшие на пароходах, один за другим бросились в воду.
Чапаевцы стреляли в них из винтовок. Никому из офицеров не удалось доплыть до своего берега.
Под покровом ночи бойцы Иваново-Вознесенского полка тесно расселись на пароходах и плотах.
Чтобы отвлечь внимание противника, Чапаев распорядился вдали от переправы начать стрельбу и пустить вниз по течению пустую баржу, дряхлую и дырявую. Белые сразу же ее заметили, решили, что это чапаевцы переправляются, и стали обстреливать баржу из пушек. Баржа разлетелась в щепки. А наши тем временем высаживались на берегу совсем в другом месте. Их заметили лишь тогда, когда пароходы и плоты вернулись назад за новым отрядом бойцов.
Иваново-вознесенцы с ходу атаковали противника близ деревеньки Нижние Турбаслы. Они очистили часть берега от колчаковцев и открыли другим чапаевским полкам свободный путь через реку.
Не дожидаясь, пока придет подкрепление, иваново-вознесенцы снова бросились в штыковую атаку. Они заняли первую, затем вторую линии вражеских окопов и решили здесь подождать, когда с переправы подойдут новые отряды. Но на реке случилась какая-то задержка.
Враг перешел в наступление. А у наших патроны на исходе и многих бойцов поубивало. Не выдержали иваново-вознесенцы натиска, стали отходить.
Белые офицеры закричали:
— Ура! Победа за нами!
Колчаковцы бросились преследовать чапаевцев.
Вдруг откуда ни возьмись — группа красных конников, а с ними — командующий Фрунзе. Спрыгнул он с коня, скомандовал решительно:
— Иваново-вознесенцы, за мной! В атаку на белых!
Выхватил Фрунзе винтовку у своего ординарца и побежал вперед. Появление командующего в боевых рядах словно удесятерило силы красноармейцев. Они кинулись следом за Фрунзе, смяли противника и погнали его по бурой, выгоревшей степи к городу.
В небе закружились колчаковские аэропланы. Они бросали бомбы на переправу и строчили из пулеметов.
Фрунзе спешно поскакал на коне к берегу, чтобы подбодрить бойцов, не дать вражеским летчикам сорвать переброску войск к месту сражения.
С самолетов заметили, что Фрунзе и Чапаев прибыли руководить переправой, и стали бомбить еще яростней.
Одна из бомб упала в ноги лошади, на которой сидел Фрунзе. Гулкий взрыв оглушил его, отбросил далеко в сторону. Лошадь погибла, а сам он, окровавленный, потерял сознание.
Самолет-стервятник сделал новый заход, пролетел низко-низко. Чапаев глянул вверх и вдруг схватился за голову. Меж пальцев проступила кровь, встревоженная санитарка ахнула:
— Вы ранены, Василий Иванович…
— Пустяк! — отмахнулся Чапаев, — Надо было увернуться от пули, а я на нее загляделся — очень уж красиво летела…
Чапаев шутил, а было ему не до шуток — рана оказалась тяжелой. Пулю, засевшую в виске, долго не могли вытащить.
Ложиться в госпиталь Чапаев наотрез отказался и с забинтованной головой продолжал руководить переправой.
На рассвете колчаковцы начали психическую атаку. В наступающих рядах — ни одного солдата, только офицеры в черных мундирах. У всех — ордена и медали на груди, широкие повязки на рукавах. На повязках нарисованы белые черепа с перекрещенными костями, а на стягах, поднятых высоко над шеренгами, — устрашающие слова: «Жизнь или смерть!»
Все поле, от края до края, зачернело офицерскими мундирами. Грозной тучей надвигались колчаковцы на чапаевцев. Впереди, вскинув обнаженные сабли к плечу, вышагивали полковники. В утренних сумерках поблескивало золото погон.