Час абсента
Шрифт:
Пономаренко поспешила, но ноги вдруг стали ватными, перед глазами пошли круги, все закачалось. «Неужели она меня траванула чем-то? — успела подумать Инна. — Поняла, что ничего не подпишу, и решила устранить несговорчивого заказчика. Неужели так круто у них поставлено дело?»
«Вы не знаете наших возможностей…» — послышался ей голос Марины.
Инну подхватил какой-то мужчина, вернее, она за него схватилась, чтобы не упасть, и они так и застыли посередине улицы. А машины уже двинулись прямо на них.
— Вам плохо? — услышала Инна голос мужчины. Он стоял спиной к потоку машин и не видел, что на них на сумасшедшей скорости мчится джип. Инна попыталась что-то сказать, что-то объяснить, убежать от неизбежного столкновения. Джип на полной скорости завизжал тормозами. Это было последнее, что слышала Пономаренко. В глазах у нее помутилось, и она потеряла сознание.
Сколько времени прошло, пока она очнулась, Инна не знала. Странные были ощущения. Как в невесомости. Она не чувствовала ни рук, ни ног. Тело будто одеревенело, хотя и одеревенелости она не испытывала. Тела у нее будто не было вовсе. Осталось одно сознание, но в чем оно существовало, Инна не могла определить. Попытки пошевелить любой из конечностей заводили в очередной тупик.
«Я на том свете», — решила Инна.
Странно, но она все помнила. Как на нее неслась машина, как ее держал незнакомый мужчина, даже визг тормозов стоял в ушах.
«Я на том свете. Мое раздавленное тело лежит в морге, а душа вот летает где-то. Поэтому такая легкость, поэтому не больно. Но почему душа ничего не видит? — Инна забеспокоилась. — Не видит, но слышит».
Она напряглась, чтобы разобрать чей-то тихий разговор.
— Жаль бедняжку, — сказал бархатный мужской голос.
«Это меня жалко, — поняла Инна. — Что же со мной сделала проклятая машина?»
— Да, не повезло женщине, — согласился второй голос, тоже мужской, но попроще, без бархата. Так, что-то средненькое, бесцветное, заурядное.
— Уж лучше бы насмерть, чем такое.
«Как «насмерть»? Разве я жива? Господи, о чем это они?»
— Да, тяжко ей теперь придется.
«Что же со мной произошло, — заметалась Инна, — у меня что, ни рук, ни ног? Одна голова? Я теперь только в пробирке жить могу? Как голова профессора Доуэля?»
— Если бы ноги да руки покалечила, еще бы ничего, правда?
— Правда. Она журналистка по документам, придется ей забыть свою профессию.
«Почему? — Инне казалось, что она закричала, но ее никто не услышал. Да и кричала ли она на самом деле? — Почему я должна забыть журналистику?»
— Ты посмотри, посмотри, Борисович, какая уродина!
— Чистый Гуинплен.
«Гуинплен? Уродец, придуманный Гюго? Господи, у меня что-то с лицом», — догадалась Инна.
— Как ты думаешь, Борисович, пластическая операция поможет?
— Трудно сказать, я бы не взялся. Лет семь на беспрерывные операции уйдет, и никаких гарантий. Да у нее и денег-то таких нет. Эх, жаль бабу, наверное, симпатичной была, а теперь…
— Тише, тише, она, кажется, пришла в себя.
— Почему я ничего не вижу? — У Инны наконец прорезался голос.
— Успокойтесь, Инна Владимировна, уже все позади, вы попали в аварию. — Бархатный голос стал ласковым до приторности.
— Что позади? Почему я ничего не вижу?
— У вас повреждено лицо, оно забинтовано.
— Я не чувствую боли, — истерично завизжала Пономаренко.
— Это действие обезболивающего.
— У меня нет глаз? Я ослепла?
— Нет, — услышала она голос врача, — со зрением у вас все в порядке.
— Так дайте мне возможность видеть! — потребовала Инна.
Врачи стали совещаться. Но говорили они тихо, очень тихо. До Пономаренко долетал только невнятный шум.
— Я требую! — потеряла терпение Инна.
— Хорошо, хорошо, успокойтесь, вам нельзя нервничать. Мы сейчас снимем повязку.
Пономаренко почувствовала прикосновения чужих рук. Это ее несказанно обрадовало. Врач возился минут пять.
— Ну вот и все, — сказал он.
— Но я ничего не вижу! — в страхе принялась кричать Инна.
— Откройте глаза, не бойтесь, — терпеливо посоветовал врач, — не волнуйтесь, подобное торможение бывает в таких случаях, как ваш. Это нервное.
Открыть глаза оказалось очень сложной задачей. Как она ни пыталась разлепить веки, ей это не удавалось.
— Для нее было бы лучше, если бы она их не открывала, — вдруг услышала она голос врача.
— Что?! — потеряв самообладание, зарычала она.
— Все хорошо, все хорошо, — спохватился врач, — сейчас я вам помогу.
Кажется, он слегка надавил на переносицу. Инна почувствовала легкий зуд и открыла глаза.
Она увидела усы, бороду, маленький вздернутый нос и смешливые глаза. Собрав все в одно целое, поняла, что перед ней чрезвычайно довольный собой павиан. Ему было наплевать на боль, страдания, переживания несчастной Инны. К тому же от него тошнотворно тянуло дешевым табаком.
— Я хочу видеть свое лицо, — заявила Инна.
— Это невозможно.
Усы и борода наконец отодвинулись.
— Я требую! — настаивала на своем Инна.
— Да покажи ей, Борисович, фото. Лучше все сразу понять.
— Я бы повременил, — покачал головой Борисович, — последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Она еще не оправилась от шока.
— Ну пожалуйста, — вдруг захныкала сломленная Инна, — я выдержу, поверьте, мне лучше сразу знать все, что случилось, я стойкая, ну пожалуйста…
— Хорошо, хорошо, только не нервничайте. Борисович достал из кармана халата фотографию и поднес к Инне. Пономаренко впилась глазами в безобразно-кровавое месиво, бывшее когда-то ее лицом, и ужаснулась.
— Это я? — упавшим голосом спросила она.