Чтение онлайн

— Идем, Осман, — позвал Ахмедхан и занес ногу над подоконником.

Приглушенно взревывал за стеною цирк. Бум работал на совесть. Митцинский приблизил к лицу часы. Шла пятая минута перерыва. У них осталось не больше пяти минут.

— Закрой окно! — приказал Митцинский.

— Мало времени, Осман, — недоуменно напомнил Ахмедхан.

— Закрой и иди сюда.

Он взял Ахмедхана за руку, потянул к двери. Курмахер, обвиснув, растекся по креслу. Рот его был завязан полотенцем.

Они вышли в коридор, прикрыли дверь. Митцинский заботливо поправил листок с надписью:

Гримерная Софьи Рут по-прежнему светилась узкой полоской.

Дядя Ваня уговаривал «чемпиона Англии» Брука, в голосе его закипали слезы:

— Да что ж ты с нами делаешь, идол? Публика цирк разнесет. Курмахер с потрохами слопает. Не лезь кузнецу в лапы, продержись только, а уж потом не твоя забота — состряпаю ничью, комар носа не подточит.

Коля Бруковский зябко дрогнул тугим белым телом, покачал головой:

— Не то говоришь, Ваня. Я минуты не продержусь. Задавит он меня, культурно до могилы доведет. Это не человек, а трактор «фордзон», авторитетно заявляю. А у меня детки малые и жена Фрося — еще красивая женщина, между прочим. Зачем нам с тобой их сиротские слезы?

— Что ж ты не дожал его?! — отчаянно ревнул дядя Ваня. — Он уже готовый, твой на мосту надрывался! Дожимать надо было!

— Кошки-мышки, — усмехнулся Бруковский и болезненно охнул — тупо ворохнулась боль в надорванной спине. — Он игрался, Ваня, с нами в кошки-мышки.

Ударил второй звонок.

— Не выйдешь? — угрюмо переспросил арбитр.

— Не выйду, — вздохнул чемпион.

Дядя Ваня вывернул кукиш и повертел им перед носом Коли.

— Это как? — не понял «чемпион Англии».

— Вот ты у меня получишь приз: объявлю — Брук пьет валерианку, у него трясутся колени.

— Это, Ваня, бандитизм, — оторопел Бруковский.

— Он самый, — согласился арбитр, — идем. Ничего с тобой не сделается.

Софья повернула на скрип двери заплаканное лицо. У порога стояли двое в масках.

— Что вам нужно?

Митцинский закрыл дверь на крючок. Ахмедхан шагнул за спину Рут.

— Не надо кричать, милая Софья Ивановна. Этот камуфляж не для вас, — тихо попросил Митцинский. Он долго смотрел на Рут. Это становилось нелепым.

— Вы по-прежнему прекрасны, — наконец сказал он. — Мы сейчас уйдем, у нас совсем нет времени. Слушайте меня внимательно. Цирк разжевал вас, выпил все соки и сейчас готов выплюнуть великую Рут. Это чудовищно. Вас ждет мучительное увядание. Доверьтесь мне, и я смогу предоставить вам взамен гниения в совдеповских буднях нескончаемый праздник души и тела.

Он распахнул полу макинтоша и показал полотняный мешочек, висевший на ремне.

— Здесь — состояние. Это не та мерзость, которая зовется совзнаками, — здесь золото, камни. Мне нужно еще немного времени, и затем я возглавлю одобренное совестью и историей дело. Ради бога, не поймите меня превратно. Я не собираюсь покупать великую артистку Рутову Софью Ивановну. (Она вздрогнула: откуда знает фамилию в паспорте?) Я просто предлагаю вам: будьте моим спутником по жизни. Я не связываю вас никакими обязательствами, вы будете свободны как и прежде, нет — гораздо свободнее. Такое предлагают раз в жизни. Да или нет? Вы у порога новой жизни, новой истории.

Ударил третий звонок.

— Быстрее! Ради бога — да или нет? Вы не можете решиться? Тогда я решу за вас — да

Рут плотнее запахнула накидку на груди:

— Мы идем прямо вот так? Боюсь, мы напугаем историю своим видом.

— Одевайтесь.

Рутова повернулась, шагнула к шкафу с реквизитом. Слитно, мощно загомонил цирк — Бум ушел с арены. Где-то в конце коридора раздались его мелкие, шлепающие шаги. Рутова прислушалась к ним, стала перебирать униформу. Шаги приближались. Рутова резко повернулась. В руках у нее был цирковой нож. Она сказала Митцинскому:

— Оставьте меня...

Ахмедхан обрушил ей на голову рукоятку кольта. Рутова переломилась в поясе и стала оседать на пол.

— Скотина! Что ты наделал?! — Митцинский подхватил Софью.

Дверь слабо дернулась, в нее постучали, резкий, высокий голос попросил:

— Сонечка, открой, это я.

Тишина.

— Соня... Соня... Открой! Кто... кто у тебя? Я же знаю, там кто-то есть! Сонечка, что с тобой?!

Маленькие кулачки барабанили в дверь. Крючок дергался в дужке. Ахмедхан на носках подобрался к двери и потянул ее на себя, притиснул к косяку и бесшумно откинул крюк.

— Соня, ты жива?! Отзовись! — молил пронзительный голос.

В конце коридора нарастал встревоженный гул. Ахмедхан напружинил спину, толкнул дверь от себя. Дверь тараном ударила карлика. Слышно было, как повалилось на пол маленькое тело.

Ахмедхан снова закрыл дверь на крючок.

— Животное, — простонал Митцинский и затравленно огляделся.

Коридор полнился голосами, приближались шаги, много шагов. Ахмедхан метнулся к окну, расшвыривая корзины с цветами. Он распахнул створки и выпрямился. Лицо его перекосила усмешка — в темную ночь распахнулось окно. Митцинский выпрыгнул во двор. Ахмедхан перемахнул следом через подоконник и аккуратно прикрыл створки.

Над Константинополем вплавился в небесную лазурь белый слиток солнца. Резали темную зыбь Босфора остроносые лодки. Громадным, зудящим пчелиным роем расположился по берегу залива Великий базар. К нему змеились пыльные тропинки, проскальзывая между каменными домишками с зарешеченными окнами. Тесные лавки забиты ремесленным людом: катальщики меди, мастера — резчики по меди и дереву, ювелиры, кузнецы, столяры, ножовщики.

Чад горнов, ослиный помет на вытертых подошвами булыжниках. Оглушительный звон цикад. Будто натертые воском, плавятся листья олеандров. Толстые шершавые плети виноградных лоз ползут по каменным стенам на маленькие балкончики. Камень повсюду, он властвует над всем, булыжник сер и раскален, высохшие фонтаны горячи.