Чтение онлайн

Все это разом полыхнуло у Василисы Прокофьевны и в сердце и в голове.

— Стыдно! — вскрикнула она, вся дрожа, и осеклась, опомнившись: ничего этого нельзя говорить.

Гордо выпрямившись, она шагнула было вперед и опять остановилась, поняв, что не на нее смотрели люди.

Под березой, одиноко росшей перед пригорком, лежал труп парнишки, сорвавшегося с пригорка. Пуля Зюсмильха пробила ему висок. Из раны все еще текла кровь. Собравшиеся кучкой солдаты с интересом наблюдали за ефрейтором-эсэсовцем, который просовывал голову трупа в петлю, свесившуюся с березы. К груди убитого пригвожден был фанерный лист с надписью. Безуспешно пытаясь совладать с пронизавшей все тело дрожью, Василиса Прокофьевна прочла:

«Запоминайте! Такой капут всем, кто будет слушать партизан».

— Ну? — визгливо раздалось за ее спиной.

Она отшатнулась, и фельдфебель с размаху ударил по лицу Семена.

— Понесем, — простонал тот, с трудом поднявшись с земли.

Первую телегу они прошли, у второй нерешительно остановились.

— Вайтер! — крикнул следивший за ними фельдфебель.

Василиса Прокофьевна не знала этого слова, но уже усвоила: если немцы кричат, значит она делает не то, что требуют.

— Дальше, Семен? — спросила она сквозь зубы.

— Да разве поймешь их, Егор те за ногу? Выходит, может быть, дальше, — глухо, точно из-под земли, отозвался напарник.

Они поравнялись со следующей телегой, и опять их подхлестнул голос фельдфебеля:

— Вайтер!

Пять или шесть телег миновали, а в уши продолжало врываться:

— Вайтер! Вайтер!

Это слово выкрикивалось разными голосами, и звучало оно и впереди и сзади: видно, немцы издевались не только над ними.

— Не м-могу б-больше… — со стоном вырвалось у Семена.

Василиса Прокофьевна тоже чувствовала себя обессиленной: балка сползала с плеча, и не было возможности удержать ее.

— Кладите к нам, товарищ Волгина, — услышала женский голос. Слезы мешали ей рассмотреть лицо говорившей. Она шагнула к телеге и упала от удара в спину.

Поднявшись, увидела рядом с собой Августа Зюсмильха.

— Туда! — Он показал револьвером в сторону пригорка.

Запомнившийся ей рыжебородый старик, женщина и девушка судорожно дергались там и не могли сдвинуть с места телегу, а фельдфебель хлестал их веревкой и взвизгивал:

— Фор!

Солдаты, столпившиеся вокруг телеги, хохотали.

— Туда! — нетерпеливо повторил Зюсмильх.

Василиса Прокофьевна поняла: немец посылает ее толкать телегу. Она поправила платок и побрела, с осторожностью обходя людей, шатавшихся под тяжестью балок, бочонков и ящиков.

Когда подошла к пригорку, телегу уже втаскивали наверх. Человек пятнадцать тянули ее за оглобли, подпирали плечами, руками, грудью. Ноги их скользили и разъезжались в стороны, как на льду.

— Го-го-го-го! — хохотали солдаты.

Василиса Прокофьевна уперлась в задок телеги. Телега ползла назад, а надо было удержать ее во что бы то ни стало, иначе этот старик и женщина с девушкой, запряженные вместо лошадей, опрокинутся и вряд ли уже встанут. Она не только руками, ноющей грудью подперла телегу: все тело, как холодным дождем, облило, а во рту стало сухо, жарко, в голове — звон… Ноги скользили…

— Го-го-го-го!.. — стоял в ушах хохот солдат.

…Несколько минут втаскивали на пригорок телегу, а они, эти несколько минут, показались Кате долгими часами. У нее занемели руки и ноги, и глазам стало больно, а когда подкатили к пригорку вторую телегу, будто в сгущающемся тумане мелькнули лица тети Нюши и Мани, и все стало молочно-белым. Катя опустила запотевший бинокль и, тяжело дыша, отвернулась. Вытирая глаза, ощутила на губах сильный привкус соли. Взглянула на руку, — рука была в крови. Удивилась, но не поняла: почему, когда? Да, это было сейчас… Из груди с горячей болью поднялось и шепотом слетело с губ:

— Мамка ты моя старенькая!..

Женя смотрела куда-то вдаль и рассеянно крошила пальцами кусок коры.

У Маруси лицо было бледное, испуганное. В руке она держала два патрона. Катя взглянула на свою винтовку: затвор был вынут и лежал на земле.

— Это я, Катюша, — призналась Маруся. — Ты все за винтовку хваталась… Я боялась — выстрелишь, и вынула патроны…

— Нет, не выстрелила бы… Нельзя! — проговорила Катя, чувствуя, что страшно устала вся — и душой и телом. Так устала, что не было ни сил, ни желания пошевельнуться. Хотелось упасть на эту оттаявшую землю, покрытую прелым игольником и мокрыми желтыми листьями, упасть и лежать без движения, без мыслей. Но из низины все так же продолжали доноситься хохот и лающие крики немцев, стоны стариков, рыдания женщин. От всего этого горело сердце, жаркими волнами разливая кровь по телу.

Она медленно повернулась к задумавшейся Жене.

— Все обдумала?

— Да, — сказала та вздрогнув.

— Твердо решилась?

— Да.

— Выдержишь?

Женя взглянула в ее встревоженные синие глаза и светло улыбнулась.

— Коли батьки старые и хворые находят силы держаться, то я… — Она согнула руку в локте и шутливо потрогала мускулы.

Ее решительное «да» тепло отозвалось в душе Кати, и в то же время сердце сдавливала тупая боль: самой бы пойти на такое дело — это легче, а посылать других, особенно тех, которых всем сердцем любишь… Да к тому лее в такие минуты, как сейчас…

Она обняла украинку, и они стояли молча, прислушиваясь к шуму, доносившемуся из низины.

Все больше сгущалась вокруг страшная чернота. Сейчас в эту черноту уйдет Женя и может не вернуться назад, как не вернулись Федя, Танечка… Но так нужно.

— Вот, Женечка, дело такое… Если сорвешься, не только для тебя плохо будет, но и для них, — она указала рукой на низину. — Спасти нужно всех. Понимаешь?.. Все зависит теперь от твоего уменья.

— Знаю, — сказала Женя и опять улыбнулась. — Не колобок я… Сама немцам на язык не сяду, щобы песенку запеть. Ну, а як що… — лицо ее стало хмурым, — як не придет до тебя весточка обо мне, все равно знай: Женька до конца держалась, як комсомолка.

Лукавая усмешка мелькнула в ее глазах.

— Не придется тебе, товарищ секретарь, после войны сказать: сохранили мы честь комсомольскую — уся чистенька, кроме одного пятна, а пятно это — Женька Омельченко: треба було до конца держаться, а она, подлюга, на смерть напросилась.

— Ну, зачем о смерти? — поморщилась Катя, Женя простодушно рассмеялась.

— Цэ я так… в порядке официальной части. — И взволнованно добавила: — Не бойся, Чайка, не подведу!

Поняв, что подруга шутила для того, чтобы успокоить ее, Катя растроганно проговорила: