Чтение онлайн

— Вот теперь ничего, — сказал он глухо, — соответствует. Затыкай, Василь Филиппыч.

— Не м-могу… — В голосе Васьки прозвенели злые слезы. — Не буду…

Николай взял у него платок и опустился на колени возле Михеича. Катя села рядом. Пока Николай заталкивал платок, она гладила старика по лицу.

«Вот он, этот старый человек, гордо когда-то говоривший: „Судьба — это я!“ — лежит на своей земле, связанный по рукам и ногам, с окровавленным лицом…»

Слезы подступали к горлу, душили.

— Потерпи, Никита Михеич. А мы, клянусь тебе в этом, сделаем все, что в человеческих силах, чтобы… Не будет народ под немцами!

Михеич беспокойно заворочался, что-то промычал в платок. Она поцеловала его в лоб и быстро поднялась.

Партизаны выпрягли лошадей, Катя насторожилась: издали слышался гул моторов.

«Танки!..»

— Скорее… телеги поперек, а их к краю, — приказала она, и сама схватила Михеича подмышки. По всему телу прошел холодок от мысли, что, уйди они минутой раньше, эти танки, грохот которых приближался, расплющили бы своими гусеницами залесчан.

Угоняя впереди себя лошадей, партизаны скрылись за деревьями. Катя, прильнув к сосне, видела, как из-за крутого поворота большака вылетели два танка. Передний, подмяв под себя две телеги, пустил луч яркого света и остановился.

Из люка выпрыгнул Макс фон Ридлер.

Сердце Кати вспыхнуло яростью. Вот он — палач ее народа и убийца Феди. Она схватилась за плечо — винтовки не было. Вспомнила: когда тащила Михеича, положила винтовку на землю. От досады едва удержала стон и оглянулась: позади была непроглядная темнота, товарищи дожидались шагах в ста; шепотом позвать — не услышат, а крикнуть — нельзя.

Из люка второго танка вылезли солдаты.

Ридлер был зол. Он ехал с места крушения поезда, пущенного под откос партизанами. Погиб весь цемент, который с таким трудом удалось достать в интендантстве. Строительству угрожал срыв. Подойдя к связанным, он узнал Михеича и приказал всех развязать.

Михеич тяжело поднялся, провел рукой по окровавленному лицу.

— Что здесь было? — холодно спросил Ридлер. Старик яростно погрозил кулаком в сторону леса.

— Партизаны!.. — вскрикнул он хрипло. — И коней, ваше благородие, сукины дети… угнали… Коней!

— Давно это было?

— Да уж и не знаю, думается — век лежим.

«Как умно держится», — с невольным восхищением подумала Катя.

Затрещали ветки. Из темноты леса мчался один из четырех коней, угнанных партизанами, — белый, с черными «яблоками» на боках. Он пронесся мимо Кати так близко, что ее обдало ветром, и вылетел на большак.

— Вот один! — радостно закричал Михеич.

Он подскочил к коню и схватил за уздечку. Потрепав гриву, провел ладонью вдоль всей спины, и конь затих, опустив морду ему на плечо.

Ридлер сказал что-то отрывистое, и солдат, стоявший рядом с Михеичем, вырвал у старика уздечку и вспрыгнул на коня. Конь заржал и понесся по большаку с явным намерением сбросить с себя непрошенного седока.

— Ваше благородие! — вскрикнул Михеич. — Вы обещали…

— Я обещал, когда ты продукты привезешь.

— Привезу. Провалиться мне на этом месте, ежели не соберу еще раз честь честью. — Михеич перекрестился.

— Тогда и коня получишь, — насмешливо сказал Ридлер. — А за битую морду… — Он вынул из кармана пачку бумажных денег, отделил две бумажки и швырнул их к ногам Михеича.

Благодаря и кланяясь, Михеич поднял деньги.

Ридлер покосился на лес. «Если прибежал конь, то за ним могут появиться и партизаны, а встретиться с ними здесь…»

Он круто повернулся к своему танку; солдаты услужливо приподняли крышку. Михеич, как бы застыв, смотрел вслед лязгающим машинам, пока они не скрылись, потом скомкал в кулаке немецкие марки, швырнул их и вымыл снегом руки.

— Ведьмюкин выкладок!.. Пошли! — сказал он односельчанам.

Большак опустел. Немного обождав, Тимофей вылез из ямы.

— С ними… Только возле них мне теперь держаться. Господи, не осуди! — прошептал он.

Нашарив на снегу брошенные марки, Тимофей осветил их спичкой. Сквозь зубы процедил:

— Не жирно платят за битую морду.

До рассвета было еще далеко. Тимофей сунул в карман деньги и повернул обратно.

Снегопад приостановился лишь под утро. Снег мягко и пухло укрыл в лесу землю. Не стало ни мелких ямок, ни тропинок, и Зимин, чтобы не заплутаться, ориентировался на запомнившиеся ему деревья и полянки.

Тяжело было у него на душе: действительность оказалась куда мрачнее, чем он ожидал.

Немцы неплохо пользовались тем, что в отряде не стало радиоприемника. С утра до вечера передают они ложные сообщения о падении Москвы, напоминают об Одессе, сравнивают бои за оба эти города. И чтобы легче ввести в заблуждение, передают об Одессе так, как это сообщалось в свое время в советской печати. Говоря о стремительности и непобедимости немецких армий, они напоминают, как быстро, в одну ночь, была форсирована Волга в Певском районе. Слушают люди и думают: про Москву они ничего не знают, что там, а насчет Одессы — правда. Точно так же и советские газеты писали… И насчет форсирования Волги — на их глазах это было, — правда, в одну ночь и почти без боя…

И в смятенные души истерзанных людей просачивается гнусный яд немецкой лжи. Люди с отчаянием оглядываются вокруг; кто бы опроверг? Чуть свет выбегают они на улицу, смотрят на ворота, на заборы — нет ли советских сводок, которые прежде почти каждую ночь расклеивали партизаны. Нет сводок, но вместо них стали появляться «беженки» из Москвы. Заходят они по ночам в дома, якобы в поисках пристанища, и с рыданьями рассказывают, как разрушают немцы Москву-матушку.

Зимин заметил, что кое у кого и из партизан стала появляться повышенная нервозность.