Человечность
Шрифт:
Станица. Шпалерами выстроились автоматчики. Пленным приказано раздеться до нижнего белья.
— Лос! Лос!
Людская змея будто накрылась грязно-белым саваном. На бескровных лицах округлились глаза: что впереди — ров, овраг? Смерть или еще не смерть?
Впереди — чистилище: пальцы в резиновых перчатках ощупывают гимнастерки и брюки, выворачивают карманы, отбирают у пленных все до последней мелочи.
За чистилищем — хлев, а с восходом солнца колонна поползла дальше. Начался самый долгий день. Выстрелы позади слились в барабанную дробь. Казалось, не пыль висела над дорогой, а человеческое отчаяние.
Поселок. Железнодорожная станция. Дымил паровоз. Окруженные плетнями, широко раскинулись хаты. Передышка. Смерть все-таки дала людям отсрочку.
Голова колонны стала, и из степи в ограниченный часовыми квадрат поля неутомимо тек ручей серо-зеленых фигур. Они в изнеможении опускались на землю. Страшный этап вымотал их, подчинил инстинкту самосохранения. Их не тревожило, что будет с ними завтра — они довольствовались передышкой и с надеждой поглядывали на солдат, возводящих изгородь. Топоры и молотки в солдатских руках представлялись им гарантией безопасности, и этого многим было сейчас достаточно.
Топоры стучали, заостренные столбы вытягивались в линию, образовали гигантскую букву «г», потом «п», окружили пленных со всех сторон. Молотки уже закрепляли на столбах колючую проволоку.
Средних лет пленный пробует заговорить с солдатом:
— Слышь, камрад, местный я…
— А ну мотай отсюда! — матерится солдат.
Власовцы! Так вот они какие…
Солдаты навесили ворота, выхода из клетки больше нет. По углам начали расти сторожевые вышки.
Власовцы набирают рабочую команду:
— А ну встать, дохлятина! Ты тоже!
Команду выводят за ворота к горке шпал:
— Перенести туда, быстро!
Пленные, несущие шпалу, напоминают сороконожку, которая еле ползет, придавленная тяжестью собственного тела. Но вот шпала падает на место — сороконожка рассыпается. Пленные опять бредут к штабелю. Новая сороконожка ползет еще медленнее. Женька Крылов гнется, укорачивается на ходу, но и другие пленные укорачиваются. На третью шпалу ни у кого нет больше сил.
— Встать! Кому говорят!
Возвратившись в концлагерь, Крылов и Антипин падают на землю, уже пахнущую испражнениями. Скоро первая ночь за колючей проволокой. Ночью здесь хуже, чем в степи: там можно было хоть выбирать, где лечь, а здесь нет и выбора. «Но ведь так нельзя… — кричал Женькин дух, — нельзя!»
Смутная тревога овладевает им, чувствует приближение новой опасности. До сих пор у него не было ни имени, ни фамилии, и он ничем не выделялся среди других военнопленных. Теперь столбы и колючая проволока замкнули всех в ограниченном пространстве, а возле ворот строился барак для лагерной администрации. Значит, скоро будут считать и каждому дадут номер. Тогда не уйти.
Миновала ночь. Днем Женька Крылов получил свою консервную банку баланды. Пленных еще не считали, но этот час близился. Женька беспокойно бродил по лагерю, его мысль искала какой-нибудь выход. Надо было что-то предпринимать, пока не поздно.
Он будто впервые разглядывал пленных. Человек неопределенного возраста грыз картофель, другой тупо смотрел в степь. А тот завернулся в шинель, закрыл глаза. Изможденный паренек ковырял щепкой землю, закапывая мокрое место. Эти терпели, приспосабливались. Не то. И вдруг до слуха долетел будто нездешний голос:
— Продались, а теперь издеваются…
Говоривший сидел к Крылову боком, рядом ссутулились несколько молчаливых фигур.
— Для того, что ли, мы родились, чтобы подыхать здесь как скот? Все равно убегу.
— Ты парень, язык-то придержи, — предостерег его пожилой.
— Убежишь… — ни к кому не обращаясь, проговорил третий. — Здесь всем конец…
— Подыхай, если хочешь, а я не хочу. Выйду за ворота и смоюсь, — парень повернул голову — половина лица у него припухла, на стриженой голове виднелись пятна сгустившейся крови.
— Мало, видать, тебя разукрасили…
— Закурить бы… — вздохнул парень, не обратив внимания на слова пожилого, тяжело встал и зашагал к воротам, слегка прихрамывая на одну ногу. Крылов и Антипин пошли рядом.
Все трое присели недалеко от ворот.
— Где это тебя так? — спросил Илья.
— Смылся вчера вечером, полночи шел. Устал. Дай, думаю, немного отдохну. До утра и проспал, а утром опять они… — парень сплюнул. Все равно уйду. Пошли, команду набирают…
Крылов и Антипин успели встать в хвост быстро растущей очереди.
— Сорок девять! Пятьдесят! — власовец отпихнул лишних.
Парень в команду не попал. О Крылове и Антипине он уже не помнил.
Команду вывели за ворота.
Конвойные теперь были не похожи на тех, которые пригнали сюда колонну. Те — как роботы, предназначенные для того, чтобы бить и убивать, а эти беззаботно посмеивались между собой и не обращали внимания на пленных. «Итальянцы или румыны…» — решил Женька. Он поглядывал по сторонам: не упустить бы момент, другого такого может не быть.
Когда пленные проходили мимо дымящегося элеватора, конвоиры не мешали им набивать карманы продымленной пшеницей. Женька тоже схватил несколько горстей.
Команда направлялась к вокзалу. Около бака водонапорной башни, разрушенной взрывом, пленных остановили.
— Поднимать! — жестикулирует итальянец.
Пленные делают вид, что пытаются сдвинуть бак с места. Итальянцев бак интересует не больше, чем пленных.
— Слышь, камрад, веревку надо… — объясняет один из команды.
Итальянец соглашается, что-то кричит своим помощникам.