Чтение онлайн

У Борзова в руке появилась бутылка — Максимыч вопросительно взглянул на него.

— Тут дело вот какое, — объяснил Борзов. — Сене сегодня двадцать четыре стукнуло, отметить надо.

— Тебе всегда надо.

— Такое дело, за Сеню. Сам, что ли, не выпиваешь?

— Ты на меня не показывай, зеленый еще. А тебя, Сеня, поздравляю. Ради такого случая давай по одной, но чтобы ни гугу.

Вот кого он напоминал — Вышегора! Давно уже не испытываемое чувство общности с товарищами возвращалось к Крылову, и от этого ему становилось легко и уютно в избе.

Борзов разлил самогон, руки со стаканами потянулись к Сеньке. Крылов протянул свой — Сенька не заметил или сделал вид, что не заметил его руки, но Ольга взглядом поддержала Крылова.

Сенька перехватил ее взгляд, нахмурился и опрокинул в себя стакан. Все начали закусывать. Самогон Крылов никогда не пробовал. Он с трудом глотнул и опустил стакан на стол. Ольга и Марзя тоже опустили. Наливая по второму, Борзов спросил:

— А ты чего за Сеню не выпил?

— С тебя тоже хватит, — вмешался Максимыч.

— А я что? У меня порядок.

— У тебя порядок, когда под стол свалишься. Убери бутылку.

С улицы в избу вошел грубоватого вида партизан:

— Здорово живете! Вот где праздничек-то, дайте причаститься!

— Сенькин день рождения, губами не шлепай, — предупредил Борзов.

Партизан выпил, закусил и только после этого сказал:

— Максимыч, тебя в штаб, скоро едем!

Максимыч встал из-за стола, начал одеваться. Выглядел он простенько, командирская портупея поверх полушубка лишь оттеняла его глубоко штатский вид.

— Ты, Фомин, поменьше болтай, едем или не едем, — упрекнул он и хлопнул дверью.

— Болтун — находка для шпиона! — ухмыльнулся Фомин, садясь на освободившееся за столом место. — А я как вошел, подумал, Марзя женится.

— У тебя, Петя, ветер в голове, — сказала Ольга.

— Зато нос большой!

— Самогон за километр чует.

Фомин, ухмыляясь, принялся за жаркое.

— Ты бы, жених, стишок сочинил!

— Давай, Марзя!

— Стишок!

Марзя, глядя на Фомина, проговорил:

— Паяц — не тот, кто только хлеба ради, паяц — такой почтенен труд, — а тот, кто не мечтает о награде, кому лишь бы унять словесный зуд. Как дураку по имени Фома, коль у него ни капельки ума.

Грянул взрыв смеха. Фомин не устоял перед искушением и захохотал со всеми.

Ольга встала, взялась за платок. Борзов хотел было задержать ее, но Сенька легким жестом остановил его.

— Спасибо, мальчики! Паша, ты меня проводишь? Ольга и Марзя ушли. Обстановка в избе сразу изменилась.

— Ты чего не пьешь? — повторил Борзов.

— Он к заграничным привык, — сквозь зубы процедил Сенька. — Немцы шампанским его поили.

— Не забывайся, — вмешался Илья, — а то я не посмотрю, что ты Сенька-пулеметчик и что у тебя документы в порядке…

— А ты не лезь. Это тебя не касается.

— Не дури…

Борзов, разряжая обстановку, потянулся к бутылке. Фомин тут же отозвался на его жест:

— Лей, не жмись! А Марзя сейчас Ольге сочиняет!

Упоминание об Ольге подстегнуло Сеньку. Он выпил, провел по губам ладонью, набычился:

— Ты вот в плен сдался, винтовку бросил, а теперь на готовенькое пришел в калошах. Думаешь, тебя здесь по головке погладят? Здесь тоже стреляют. — Сенька уже плохо понимал, чего хотел от Крылова.

Крылов сидел, опустив голову. Никто еще так не оскорблял его. Сеньку он сейчас ненавидел.

— Ну, чего молчишь? — прикрикнул Сенька. Крылов взглянул в помутневшие Сенькины глаза:

— Ты не только дурак, ты сволочь.

Если бы не Борзов и Антипин, Сенька наверняка опрокинул стол.

— Я сказал тебе, не лезь. — повторил Антипин. — Потом, тебе все равно с ним не справиться.

Хлопнула дверь, Марзя с несвойственной ему торопливостью подскочил к Сеньке, сгреб его, тряхнул и поволок к двери. Что там происходило, за дверью, Крылов не хотел знать. Сенька вернулся в избу минут через десять, притихший и отрезвевший. Лицо, волосы и гимнастерка были З аюто вранегу.

Борзов и Антипин привели избу в порядок.

— Накурили — топор вешай! — вошел Максимыч, разделся, присел на скамью. — Ты, московский, в армии кем был?

— Пулеметчиком, потом стрелком.

— Сеня, возьмешь новичка к себе.

— Обойдусь без него.

— Ты чего?

— Марзя ему голову намылил! — оживились партизаны.

— Значит, за дело. Лошадям дайте на ночь овса. Лузгин опять обоз обстрелял.

— Едем? А я что говорил! — ухмыльнулся Фомин.

— Значит, Сеня, новичок с тобой. Винтовку тебе, московский, завтра найдем.

— Наши винтовки за Ямполем, в лесу.

— Знаю, Силаков говорил. Зря я ему Бурлака отдал, зря. Ну, а теперь спать. Как, Поль, они тут без меня?

— А ничего, Андрей Максимыч. Известное дело, молодежь, силы девать некуда.

— Некуда? Найдется куда.

Так закончился этот волнующий счастливый и в то же время горький день в жизни Крылова, потому что, кроме радости, он познал слепую, оскорбительную неприязнь к себе со стороны тех, кого считал товарищами. Горечь эта наверняка была мимолетна, но она отложилась в его сознании как новая крупица трудного жизненного опыта.