Чтение онлайн

Ни слова не говоря, тот, что был поближе, схватил меня за плащ и рванул на себя. Что-то с сочным хрустом порвалось, на асфальт посыпались пуговицы.

Я люблю этот плащ. Я многое в нем пережил, а кроме того, другого у меня просто нет. Так что ударил я его еще до того, как успел прикинуть, а правильно ли я поступаю? Удар пришелся чуть повыше скулы, практически в висок, и парень тут же грохнулся на тротуар. Лицом прямо в неглубокую лужу.

Двое его приятелей не ожидали такого поворота и явно растерялись. Невский, насколько позволял разглядеть дождь, был абсолютно пуст — ни прохожих, ни милиции. По всем прикидкам, мне нужно было разворачиваться и бежать — бежать без оглядки, покуда жив, — но двое оставшихся парней, как назло, стояли так, что отрезали мне все пути к отступлению. Выхода не было, нужно было сбить с ног как минимум еще одного. Выбрав того, что казался пониже, я уже шагнул было вперед, одновременно отводя правое плечо, когда услышал голос. Голос, услышать который здесь и сейчас ожидал меньше всего.

— Ты чего разбуянился, красавчик?

На какое-то мгновение все происходящее показалось мне абсолютно нереальным. Сном, кошмаром, галлюцинацией — но не всамделишной жизнью. Я оторопело уставился на джип. Там, в проеме задней дверцы, сидела Анжелика, приятельница убитого китайца. Высунув круглые, аппетитные коленки под дождь, она смотрела на меня и совершенно спокойно улыбалась.

Я отвлекся всего на секунду. И как оказалось — зря. В мозгу взорвалась маленькая ядерная бомба, и последнее, что я увидел, это огромные, куда больше неба, желтые глаза Анжелики.

5

Терять сознание легко. Удар, небеса оказываются у тебя под ногами, и все. На какое-то время ты просто перестаешь существовать.

Приходить в себя — куда тяжелее. Первой, еще до мыслей и эмоций, просыпается боль. Тупая ноющая боль в том месте, куда пришелся удар. Очень быстро боль становится невыносимой, она заполняет всю голову и начинает изнутри стучаться в закрытые веки. Ты открываешь глаза, и вот тут-то и начинается самое тяжкое.

Я попытался открыть глаза, но тут же снова их закрыл. Подождал с полминуты и попытался снова. Левый глаз, похоже, заплыл и не открывался совсем. В правом на мгновение мелькнул окружающий мир. Глумливый и коварный, он норовил уплыть куда-то вбок, расплывался и упорно не желал принимать узнаваемые формы.

По мере того как я приходил в себя, боль обнаруживалась в самых неожиданных местах. Болело почти все — кроме разве что пальцев ног. Языком я пощупал зубы. Вроде бы все на месте. Зубы и ребра — это самое главное, их всегда выбивают и ломают в первую очередь. Впрочем, ребра тоже вряд ли пострадали серьезно. Пару лет назад, когда мне последний раз сломали два нижних ребра, болело так, что я на стены кидался, а сейчас — ничего, терпимо. Отделался я на этот раз, похоже, по минимуму. Ну, что там у нас происходит вокруг?

Я напрягся и огляделся по сторонам. Стул, к которому я был привязан, стоял посреди комнаты — небольшой и плохо обставленной. Диван, ковер, пара стульев, в углу — черно-белый телевизор. На диване лежал здоровенный бритоголовый тип и крутил ручку настройки приемника. «Ты еще пожале-е-ешь…» — завывали радиоголоса. Ой, накаркают они мне…

Еще один здоровяк сидел на стуле прямо напротив меня. Ба, знакомые все лица! На физиономии здоровяка расплылся огромный — от уха до носа — синяк, этакая грозовая туча. Классно я его. При ярком свете парень выглядел еще более крепким, чем там, на Невском. Набитые кулаки, пятьдесят четвертого размера пиджак, шея борца-тяжеловеса. А на шее — дебильная голова пятилетнего ребенка, вполне созревшая для того, чтобы стать украшением кунсткамерной коллекции уродцев. Дабы все достоинства столь замечательной головы были лучше видны окружающим, парень наголо обрил свой недоразвитый череп.

— Дима, он вроде очнулся, — недружелюбно проговорил парень. Дорогой пиджак его был безнадежно заляпан грязью — след падения после моего удара. Есть от чего быть недружелюбным.

— Очнулся? Это хорошо. — Лежавший на диване бритоголовый Дима оставил в покое приемник, встал с дивана и потянулся, давая мне возможность по достоинству оценить всю мощь его необъятного организма. В руках он держал мое редакционное удостоверение и переводил взгляд с фотографии на мое лицо. Терпеть не могу типов, ведущих себя как герои дешевых гангстерских боевиков.

— Значит, ты у нас тот самый журналист Стогов? — наконец выдавил он из себя.

— «Тот самый»? Ты что, член моего фан-клуба? Развяжи мне руки, я тебе автограф дам. — Голос свой я узнал с трудом. Судя по всему, губы мои напоминали сейчас тот самый первый блин, который всегда выходит комом. Ну да ладно, собеседник вроде понял.

— Скажешь тоже — «развяжи»! Мы тебя еле-еле связали. Даже в отрубе брыкался — боец! — Дима весело заржал.

«Надо же, — подумалось мне, — брыкался в отрубе. Экий я действительно несгибаемый». Ничего подобного я, впрочем, все равно не помнил. Голова гудела, перед глазами плясали огненные круги, и, кроме того, меня слегка подташнивало. Возможно, однако, что последний симптом — последствия злоупотребления девяностошестиградусной водкой радушного консула Дэна.

— Чем это ты меня вырубил?

— А это не я, это Леша. — Дима махнул рукой куда-то в сторону кухни, откуда пахло сигаретным дымом и раздавались приглушенные голоса. — Милицейской дубинкой. Иначе называемой «изделие аргумент». — Дима опять заржал. Какой, однако, он жизнерадостный. Смех Димы выглядел так, словно на лошадь напала икота.

Ситуацию явно нужно было обдумать. Целая банда жизнерадостных дебилов поймала меня на Невском, вырубила, привезла на конспиративную квартиру, привязала к стулу. На кой хрен им понадобился весь этот цирк?

— Грабить будете? — попробовал угадать я.

— Зачем грабить? Нам чужого не надо. Ты нам, Стогов, наше отдай.

— А я разве что-то брал?

Дима походил по комнате, бросил мое удостоверение на диван и наконец уселся на колченогий стул. Отчего-то мне казалось, что чувствует он себя не совсем уверенно. Что-то его явно смущало.

— Стогов, — примирительным тоном сказал наконец он, — давай не будем ссориться. Отдай бумагу по-хорошему.

Я напрягся, пытаясь понять, о чем это он. Бумагу? Это что — какой-то сленг?

— О чем ты?

— Я о бумаге, которую тебе в туалете передал китаец. Не строй из себя идиота.

Я закрыл глаза и еще раз попытался понять, о чем, собственно, идет речь. Какую бумагу? В каком туалете? Голова все еще гудела, и сообразить, что к чему, было сложно, но в одном я был полностью уверен: в последнее время никаких бумаг ни в каком туалете я не получал. Тем более от китайцев.

Китайцы… китайцы… Бизнесмен Ли? Консул Дэн? Что-то подозрительно много новых китайских друзей появилось у меня за последние сутки. Черт бы их всех побрал!