Чтение онлайн

Званцев считал нормальным при переходе с курса на курс сдачу максимума предметов, а не минимума. Но установление именно ему особых условий, ставящих его в положение условного студента второго сорта, глубоко задело его. И он забыл свое желание не выделяться, решив показать, на что он способен.

И написал директору своего техникума, Глухих, письмо, с просьбой прислать ему старенькую, подлежащую списанию книжку по сопротивлению материалов, предмету, который проходили на последнем курсе техникума, а в институте — на втором.

Раздобыл у старшекурсников их былые конспекты и стал по ночам, сократив время сна, вчитываться в почтенную книгу с печатью на титульном листе: «Из книг В. Л. Глухих» и потрепанные тетради ребят, сдавших сопромат.

Феофания Дмитриевна страдала, что жилец жжет ночью электричество и мешает сыну спать, и себя не жалеет. Ходила жаловаться к адвокату Петрову, но тот сказал:

— Науку грызть надобно, себя не жалеючи, матушка моя.

И она прониклась к жильцу уважением. Таня не раз замечала на занятиях с конспектами, что утомленный Званцев закрывает глаза.

— Ты что, Шурик, наши споры за колыбельную песенку принял? Хоть бы храпеть постыдился. Лентяй высшего ранга, а еще студентом хотел стать!

— Ребята, что вы! Метод есть такой — обучение во сне. Проверяйте меня, «срезайте», как на экзамене самый лютый профессор из племени вепрей. Если выдержу, докажете, что есть такой метод. Статью в студенческий журнал дадите.

— А он выспался и дело говорит, — солидно резюмировал Дубакин. — Нам только польза в профессоров превратиться. Дадим ему жару, проверим на нем наши собственные знания.

Таня и Нина заволновались, стали рыться в конспектах, выписывали на отдельные листки вопросы, которые будут задавать сонному сокурснику. Сверяли свои бумажки и выбранные вопросы распределяли между собой.

Шурик спокойно ждал начала дружеского сражения.

Родители регулярно посылали Шурику денежные переводы. И он без задержки расплачивался со своей хозяйкой, урывая время заниматься математикой с ее сыном.

Мальчишка сибирских кровей, тот в свои тринадцать лет бредил тайгой и охотой. И так случилось, в зимние каникулы отправился он в тайгу промышлять и там самым нелепым образом погиб от шальной пули неумелого стрелка, которому всюду мерещились потревоженные в берлоге медведи.

Шурик впервые видел потрясенную горем несчастную женщину. Она позвала к себе Шурика, он мысленно содрогнулся при виде ее осунувшегося, сразу постаревшего лица. «А ведь она когда-то, — подумалось Шурику, — была красивой пассией знатного сибирскою золотопромышленника».

Вне себя от горя, она заговорила:

— Вот так-то, студентушка ты мой. Сыночком моим мог бы быть, да невмочь мне здесь оставаться. Ты уж пойми меня, грехомодннцу. Дом продаю. Тебя у бабы Груни устрою. У нее, правда, мазанка, но крыша над головой и матрас под тобой будет. Отсыпайся вволю. А я в родном прииск подамся. Деньги за лом в дело пущу. Золотишко добывать стану…

Так Званцев перебрался из комфортабельного дома со всегдашним супом на поджаренном луке и полюбившимся инкрустированным музыкальным ящиком «Аристоном», дедом граммофона, без трубы и хрупких пластинок со спиралями звуковых дорожек. Вместо них были металлические диски с множеством пробитых выступов, задевающих при вращении за звучащие пластины. Так наигрывались вальсы, марши и другие, порой с трудом узнаваемые пьесы, какими услаждали себя золотопромышленники во времена декабристов.

В мазанке была всего одна комната, и баба Груня за занавеской по-старушечьи храпела на кровати, где днем красовалась пирамида из подушек и подушечек. О том, чтобы заниматься здесь вместе с друзьями, не могло быть и речи. Но зато по ночам в одиночестве Шурик с большим увлечением изучал здесь «Сопротивление материалов» и другие нужные науки.

Любопытная Катя отыскала-таки «в трущобах», как она определила окружение неприглядного убежища бедного Шурика, и возмущенно сказала:

— Нет, так дальше продолжаться не может! Надо найти выход. У нас, на Черепичной, большая комната пустует. Всем она не по карману. Придется провести малое переселение народов. На то и дан нам женский ум. И в нем немало тайных закоулков, — продекламировала она.

Пока Катя искала пути воплощения своего замысла, «учебная квадрига» мчалась во весь опор к финишной прямой — «зачеты».

И атака на затравленного зверя началась. Зубастые вопросы грозились вырвать у жертвы незнание, как кусок мяса с шерстью. Но реакция обороняющегося была столь молниеносной, что нападающие отскакивали, по-щенячьи поджавши хвост. Камнями летели острые вопросы, но отбивались на лету, как теннисные мячи.

— Finita la commedia! Он победил, и мы победили. Можем любого экзаменатора экзаменовать, — заключил Дубакин.

— Vivat academy! Vivat professore! — пропела Катя и поставила традиционные бутылки ситро, закончив веселым припевом их собственного гимна:

Все ребята подхватили припев, а затем спели с полными стаканами в руках и всю песню.

Настал первый день сдачи зачетов. Длинный с высоким сводом коридор главного корпуса заполнили взволнованные первокурсники. Задолго до них к главной двери подошло существо неимоверного роста в солдатской шинели и приладило над входом малую чертежную доску с надписью: «МУХАМ ВЛЕТ ЗАПРЕЩЕН».

Потом великан распался. Таня соскочила с плеч Шурика и они, оба смеясь, полюбовались своей озорной выдумкой.

В полной тишине разлилось волнение во всю ширь коридора, взрываясь бесшумной волной прибоя у группы студентов перед заветной дверью, где должна была явиться на свет Божий первая запись в зачетной книжке. И сделать ее должен был профессор Шумилов Василий Иванович, простой и добрый, а все-таки страшный. Он не отправлял студента вглубь пустой аудитории готовиться. В задних рядах можно и шпаргалкой воспользоваться, и в конспект заглянуть.

Сам он сидел у доски, за длинным столом со стульями для готовящихся к зачету, а отвечающего усаживал рядом с собой. Остальным раздавал предварительные задания.