Чтение онлайн

Боже, все это было как в другой жизни. Что сказал ему Джинсоку в день выпуска из Майнза? «Они выжмут тебя до последней капли, если ты им позволишь. Не жди от них сочувствия. Они используют людей, как электрические батарейки. И я не хочу, чтобы с тобой такое случилось. Только не с тобой».

Но теперь он понимал, что это с ним все же случилось... Он не понимал этого сначала, а потом стало слишком поздно. Они хорошо его подготовили, приучили идти не сворачивая, и идти быстро. Как же рад он был избавиться от них. Встретить Джона.

– Твои мысли так далеко, – прошептала Май. Она подошла к нему сзади, и он ощутил прикосновение ее груди, напрягшихся сосков. Да, Май права. Со смертью Джона Холмгрена его жизнь совершила новый поворот. Организатором судьбы Джона Холмгрена был Трейси. Это он превратил члена муниципального совета в губернатора, а потом бы... и в Президента. Так он запланировал. Но теперь не осталось ничего, кроме пепла. Он понял, что не хочет сдаваться, бросать все просто так.

– Твои мысли ушли в прошлое, – хрипло повторила Май. Ее гибкие, ищущие руки обвились вокруг него. – Но с прошлым уже ничего нельзя поделать, неужели тебе не ясно?

– Ты ошибаешься, – ответил он, по-прежнему глядя в окно. Снизу, с улицы до него доносились радостные детские голоса. – Прошлое держит ключи ко всему последующему.

Май прижалась щекой к его плечу. Она признавала правоту этих слов.

– Тогда пусть сегодняшняя ночь будет последней ночью, когда ты не будешь вспоминать.

– Какую веру исповедуешь ты?

– Я буддист, Лок Кру.

– Чем ты руководствуешься?

– Я следую за Буддой, наставником моим, я следую Учению, указующему мне путь, я следую порядку, как моей путеводной звезде.

Над левым плечом Преа Моа Пандитто, на подоконнике, стояла старинная деревянная шкатулка, и Киеу Сока пытался на нее не смотреть.

Во-первых, она была необычайно красива. Она была покрыта темно-бордовым лаком и изящно расписана желтой и изумрудно-зеленой красками.

– Кто есть Будда?

Во-вторых, на шкатулку падали лучи утреннего солнца, и она сверкала и переливалась.

– Он тот, кто волею своею достиг совершенства, просветления и спасения. Святой и мудрый гласитель Истины, – Киеу так отчаянно старался не отвлекаться, что даже голова закружилась.

– Есть ли Будда Бог, который предстал перед человечеством?

– Нет.

На шкатулку и на камень подоконника упала тень.

– Или есть Он посланник божий, который явился на землю, чтобы спасти человека?

– Нет, – взгляд темных глаз метнулся к шкатулке – по подоконнику полз жук. Черный, сверкающий, гладкий, похожий на пулю. Он с трудом начал взбираться по стенке шкатулки, по желтому и зеленому.

– Был ли Он существом человеческим?

Веки Киеу Сока слегка дрогнули – он постарался сосредоточиться.

– Нет, – ответил он. – Он был рожден человеком, но таким человеком, который рождается один раз во много тысячелетии. И лишь в детском восприятии людей может представать он «Богом» или «посланником Бога», – Киеу сам заметил, что голос звучит напряженно – результат того, что внимание его отвлеклось.

– В чем суть слова?

Жук притормозил у медного замка. Киеу Сока недоверчиво прищурился: в причудливом утреннем свете ему показалось, что жук пробует открыть замок. Невероятно!

– Пробужденный или Просветленный, – произнесен, почти не думая. – Это означает Того, кто своей собственной волей достиг высочайшей мудрости и морального совершенства, доступных сыну человеческому.

Преа Моа Пандитто наконец-то пошевельнулся. При рождении ему дали другое имя, но, став монахом, он отказался от имени, как и от много другого. На санскрите Преа означало, в зависимости от ситуации, «царь», «Будда» или «Бог», Моа – «великий», Пандитто – указание на то, что он был буддистским монахом. Но Киеу Сока обращался к нему «Лок Кру», что на языке кхмеров значило «учитель».

С точки зрения продолжительности человеческой жизни Преа Моа Пандитто был стариком. Но только с этой точки зрения. Если он утруждал себя воспоминанием о том, когда же он родился – а это случалось все реже и реже, поскольку время перестало значить для него то, что значило прежде, – Преа Моа Пандитто с удивлением отмечал, что живет на земле вот уже более восьмидесяти лет.

Выглядел он не старше, чем на пятьдесят – глаза его были полны жизни, мышцы крепки, лицо гладкое. Но тот, кто проник в суть всего сущего так глубоко, как проник Преа Моа Пандитто, уже не слышал тиканья земных часов, но внимал маятнику вселенной. Время более не отягощало его плечи, не тянуло душу вниз. Об этом он размышлял неоднократно, он полагал, что в этом – суть левитации.

– Сока, – произнес он голосом таким мягким, что внимание мальчика сразу же целиком обратилось к нему. – Когда ты родился?

– В день полнолуния в месяц май, – ответил мальчик официальной формулой.

– Это есть и дата рождения Будды, – глаза монаха, прекрасней которых мальчик ни у кого никогда не видел, глаза, переливавшиеся всеми цветами земли и неба, напряженно вглядывались в Киеу.

– Конечно же, Будда родился очень давно. В год пятьсот двадцать третий до начала эры западной Христианской цивилизации, – чудесные глаза закрылись. – Возможно, этим и объясняется такая огромная разница между ними.

– Я не понимаю.

Глаза Преа Моя Пандитто раскрылись вновь.

– Я знал, что ты не поймешь, – произнес он печально. Киеу Сока понял упрек.

– Вы сердитесь на меня, Лок Кру.

– Я ни на кого не сержусь, – ответил старый монах. Он поднял вверх раскрытую ладонь, до того лежавшую у него на коленях. – Но, пожалуйста, объясни мне, что так занимало тебя, если ты отвечал урок наизусть, а не от сердца.

– Верно ли, Лок Кру, что для вас не существует тайн?

Преа Моа Пандитто хранил молчание.