Чтение онлайн

На шестом этаже их догоняет Ласло Киш и приказывает своим молодчикам пропустить девушек. Стефан выполняет волю атамана и шепчет ему:

— Эта… невеста видела, как я его…

— Балда, не мог аккуратно сработать!

— Старался, байтарш, но… глазастые они, невесты. Что делать, комендант? Надо убрать и ее. Можно выполнять?

— Успеешь!

Ласло Киш натянул на свою маленькую хорьковую мордочку маску сочувствия и вошел в «Колизей». Никто не обратил на него внимания. А ему хотелось поиграть, блеснуть талантом артиста.

Киш стал перед убитым на колени, сложил маленькие, короткие руки на животе, зажмурился, зашлепал губами, делая вид, что молится богу.

Поднялся, спросил:

— Где его убили?

Стефан моментально сообразил, что к чему, охотно включился в игру атамана.

— Там… около Дома радио. За святую правду убили этого мадьяра-красавца. Мы отомстим за тебя, байтарш!

Ни мать, ни отец, ни сестра Мартона, ни его Юлия не слышали Стефана. Прислушивались только к своей боли, ее одну чувствовали, ей подчинялись, ее изливали в слезах.

А Дьюла услышал все, что сказал «гвардеец» по имени Стефан. И продолжил его речь:

— Мартон, как они могли стрелять в твои чистые, доверчивые глаза, в твою улыбку? — исступленно вопрошал он, глядя на брата, на «гвардейцев» и Жужанну. На ней он остановил свой мстительный взгляд. — Твой Арпад, твой Бугров убили нашего Мартона!

Теперь и Юлия обрела слух.

— Что вы сказали? — спросила она, глядя на Дьюлу.

— Теперь твоя очередь, говорю. Иди на улицу, там тебя встретят разрывные пули авошей и русских танкистов.

— Это неправда. Они его не трогали. Я все видела. Я знаю, кто убил Мартона.

Стефан подбежал к окну, застрочил из автомата, крикнул:

— Вот, вот кто его убил!.. Давай, ребята, шпарь!

Юноши и девушки, принесшие Мартона, Дьюла, Жужанна и Шандор бачи хватают автоматы, присоединяются к Стефану, стреляют куда-то вниз, по людям, которые кажутся им авошами. С улицы отвечают огнем. Звенят стекла. Осколки их долетают и до Мартона и лежащей рядом с ним матери.

— Что вы делаете? — чужим голосом спрашивает Юлия.

Ее не слушают. Все стоят к ней спиной. Пороховой дым. Звон стекла. Пыль и кирпичные осколки, высекаемые пулями из стен.

— Куда вы стреляете?! — кричит Юлия так, что все к ней оборачиваются. — Это неправда! Не русские убили Мартона. Я все видела. Его казнил пьяный бандит, ямпец с черными усиками. Толкнул длинным пистолетом в живот и… Мартон упал. Выстрела не было. Пистолет бесшумный. Я знаю такие. Убийца похож вон на это чучело. — Она кивнула на Стефана, стоявшего у окна с автоматом. — И тот был с усиками, в черном берете.

— Ложь! Клевета на революционеров! Да я тебя за такие слова…

Ласло Киш ударил дулом своего автомата по автомату Стефана, спас Юлию.

— Отставить, байтарш! Должен понять, голова! Невеста! Потеряла рассудок.

Юлия взглянула на Киша.

— Его убили, а меня в сумасшедший дом отправляете!

Дьюла обнял Юлию.

— Девочка, милая, родная, что ты говоришь? Опомнись!

— Не тронь! Пусти. Ненавижу. Всех. — Она затравленно озирается, ищет глазами дверь, бежит.

Стефан хотел послать ей вслед автоматную очередь, но Киш остановил его.

— Оставь ее в покое, дурак! Горе есть горе… — Приближается к убитому, повышает голос до трагического звучания. — Мартон, дорогой наш друг, алая октябрьская роза! Ты и мертвым будешь служить революции. Сегодня же весь Будапешт узнает, как ты погиб. Мы отомстим за тебя, байтарш! Пошли, венгры!

Ватага «гвардейцев» хлынула за своим атаманом.

Тихо стало в «Колизее». И даже плач матери едва слышен. Всхлипывает она немощно, слабо, из последних сил.

А Жужанна и ее отец все еще стоят у окна. Молчат, с тупым недоумением смотрят на автоматы. Потом переглядываются, как бы спрашивая друг у друга: когда, как, почему прилипло к их рукам оружие?

Наступили золотые осенние дни, долгожданный сюреп — великий народный праздник труда, сбора урожая. Раньше бы в это время по всей Венгрии пилось рекой молодое вино, гремели чардаш и вербункош, свершались помолвки, игрались свадьбы. Теперь льются слезы, кровь и пирует помолвленная внешняя и внутренняя контрреволюция.

В Будапеште лилась кровь, а там, на Западе, откуда были выпущены «люди закона Лоджа», праздновали, шаманили, били в бубны.

Бургомистр Западного Берлина Отто Зур обратился к жителям с призывом:

«Немцы! Зажгите свечи в окнах своих квартир, чтобы продемонстрировать узы, связывающие берлинцев с теми, кто готов принести высшую жертву на алтарь свободы».

Торжественно выла, улюлюкала мировая пресса, купленная долларом, фунтом стерлингов, маркой, франком и пезетой.

Аденауэр послал в Венгрию своего друга герцога Левенштейна.

Все западногерманские лагеря, где нашли себе приют «перемещенные люди», мгновенно опустели. Тысячи и тысячи солдат Аллена Даллеса — венгры, немцы, поляки, чехи, словаки и даже бандеровцы — устремились в Венгрию. На машинах с красными крестами. На поездах. На самолетах.

25 октября, в десять часов утра, толпа поклонников США собралась у пятиэтажного здания американской миссии на площади Сабадшаг. Хорошо спевшийся мужской хор, на радость американскому телевидению и отряду кинофотокорреспондентов, фиксирующих излияния «народной» воли, скандировал:

— Где обещанная помощь?

— Довольно пропагандистских листовок и любезных улыбок дипломатов! Почему не помогаете танками, «летающими крепостями»?

— Бросайте парашютистов! Оплатить наше восстание, нашу кровь!