Черные кувшинки
Шрифт:
Спокойной ночи, Джеймс.
29
Фанетта бежала домой. Больше всего она любила, когда у нее на пути загорались фонари, как будто это она их включала. «Здорово. Волшебно!»
Но сегодня для фонарей было слишком рано. Солнце только-только добралось до горизонта. Фанетта жила в ветхом домишке на Водонапорной улице. Она никогда не жаловалась на бедность — просто не придавала этому значения. Она знала, что мать делает все, что в ее силах. Мать работала с утра до вечера — ходила убираться в дома богатых.
А богатых в деревне навалом!
Зато их хибара стояла в самом центре деревни, в какой-нибудь сотне метров от дома Моне. Разве им не повезло?
Мать стояла за кухонным столом — на самом деле это была обыкновенная доска, положенная на столбик из кирпичей — и встретила дочку усталой улыбкой.
— Фанетта, опять ты так поздно. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты по вечерам ходишь одна по улицам. Особенно сейчас! Всего несколько дней назад убили человека, а преступника до сих пор не нашли…
«У мамы всегда усталый и печальный вид. Она никогда не снимает застиранный синий халат — и сейчас она в нем, чистит овощи, чтобы сварить суп на неделю. Еще она все время повторяет, что я ей совсем не помогаю, хотя я уже большая девочка. Может, показать ей свою картину?..»
— Мам, а я ее закончила.
Фанетта поставила картину с мельницей «Шеневьер» напротив кухонного стола.
— Подожди, у меня сейчас руки грязные. Я попозже посмотрю. Убери ее пока.
«Вот всегда так».
— Да я все равно другую буду писать. С кувшинками. Джеймс говорит…
— Кто это — Джеймс?
— Мам, ну я же тебе говорила! Художник, американец.
— Разве?
— Ну конечно!
В глиняную миску падали морковные очистки.
«Да, да, да, да! Клянусь, что говорила! Мама, ты, наверное, нарочно! Не может быть, чтобы ты ничего не помнила!»
— Фанетта, мне не нравится, что ты крутишься возле чужих людей! Слышишь? Если я воспитываю тебя одна, это еще не значит, что ты должна шляться где ни попадя. И вообще не стой без дела. Возьми второй нож. Одна я еще целый час провожусь.
— Мам, а учительница говорила, что мы будем участвовать в конкурсе. Конкурсе художников!
«Учительница говорила! Против учительницы она ничего не скажет! А она ничего и не говорит. Чистит себе репу как ни в чем не бывало…»
Фанетта выпрямилась и добавила:
— Джеймс ска… Все говорят, что я могу его выиграть. Что у меня хорошие шансы. Если я буду много работать.
— И какой же там выигрыш?
«Спорим, сейчас у нее репа из рук упадет?»
— Учеба в школе живописи в Нью-Йорке…
— Что-о?
«Нож вонзился репе в самое сердце. Смертельный удар».
— Фанетта, что за глупости?
— …или в Токио, или в Санкт-Петербурге, или в Канберре.
Я больше чем уверена, что она даже не знает, где это все находится. Но на всякий случай пугается.
— И еще там дают кучу долларов!
«Тяжкий вздох. И мама „казнит“ еще одну репу».
— Если ваша учительница морочит вам голову такими глупостями, я схожу и с ней поговорю.
«Ну, сходи. Мне-то что? Я все равно буду участвовать в конкурсе».
— И с этим твоим Джеймсом тоже поговорю.
Мать Фанетты решительным жестом перебросила очищенные овощи в раковину. Морковь и репа плюхнулись в воду, забрызгав ее синий халат. Мать наклонилась и поставила на стол сумку с картошкой.
«Ну вот, даже не требует, чтобы я ей помогала. Плохой знак. Потом она произносит слова, которых я не понимаю, и мне приходится просить, чтобы она их повторила погромче».
— Фанетта, ты что, хочешь меня бросить?
«Ну началось!
В голове у меня что-то взрывается. С виду это незаметно, но я чувствую, как там что-то взрывается. Честное слово! Мама, я буду мыть посуду! Буду накрывать на стол! Протирать его мокрой тряпкой. Я вытру пыль по всему дому. И пол подмету. Я буду делать все, что должна делать хорошая дочка, и не стану ныть и жаловаться. Все-все! Если только мне дадут рисовать. Разве я много прошу? Просто не мешайте мне рисовать.
Это что, чересчур?
Мама все так же смотрит на меня недоверчивым взглядом. Ей не угодишь. Если я ничего не делаю, она ворчит. Если делаю слишком много, пугается. Наверное, не надо было упоминать Нью-Йорк. Да и другие города тоже. Тем более вот так сразу. Когда я ей объяснила, где это — в Японии, в России, в Австралии, — она прямо окаменела».
— Мам, да это всего на три недели. Ну что такое три недели? Пролетят, и не заметишь.
«Она посмотрела на меня, как на сумасшедшую».
«Пока мы ели, она молчала. Молчала и потом. Я поняла, что она думает. Еще один плохой знак. Ни разу не было, чтобы она долго думала, а потом сказала мне что-нибудь хорошее».
Мать Фанетты встала. Девочка развешивала на веревке кухонные полотенца — хорошенько расправив, закрепляла прищепками, а не бросила, как обычно, влажным комом.
— Я все решила, — строгим голосом сказала мать Фанетты. — Я не желаю больше слышать ни про какой конкурс. Про американского художника тоже. Все, с меня хватит. Я поговорю с твоей учительницей.
«Я промолчала. Даже не заплакала. Но почувствовала, как внутри меня поднимается злость. Я знаю, почему мама так говорит. Она мне тысячу раз объясняла.
Я выучила эту старую песню наизусть.
Эту арию неудачницы.
„Доченька, я не хочу, чтобы ты сломала себе жизнь, как я. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я тоже верила во всякие сказки. Я мечтала, что буду счастливой. Я тоже была хорошенькой, и мужчины сулили мне златые горы.
А теперь посмотри, как мы живем.