Чтение онлайн

Три пореза, практически идеально параллельных, виднелись на его левой щеке и верхней части шеи. Из них закапала кровь.

Капоне зажал раны левой ладонью, и его пальцы окрасились в алый цвет.

— Ты хрен такой! — заорал он, двинувшись на Джонни, — плевать, есть у того нож или нет. В этот момент Бэт вылетел из кабинета и нанес один точный и жесткий удар золотым навершием своей трости Капоне по затылку.

Люди вокруг закричали и начали разбегаться, а Капоне рухнул на колени, заливая одежду и пол перед собой кровью. Кровь была и на двенадцатисантиметровом стальном лезвии ножа, намертво зажатом в руке оцепеневшего Джонни.

Уайатт тут же выскочил из кабинета с той же стороны, что Бэт, а Дикси — с другой, оказавшись рядом с Джонни. Они выскочили в переулок через ближайший выход, быстро выбрались на Бауэри и вскоре были на станции «Стилвелл Авеню».

Они уже минут пятнадцать ехали молча от шока, когда Уайатт обратился к Джонни:

— Откуда ты взял нож, Джон?

— Это нож моего отца, — ответил Джонни.

Потрясенная Дикси, бледная как мел, сжала его руку обеими своими руками, прижавшись к нему и вдавив его в сиденье вагона метро.

— Мне дала его моя мать… — сказал Джонни. — Даже ножны, и те отцовы.

Он показал им нож в ножнах из старой потертой коричневой кожи, пристегнутых двумя ремешками к левому предплечью поверх рукава рубашки. Вероятно, это был именно тот нож, которым в Форт-Гриффине зарезали Эда Бейли.

— Твоя мать могла бы гордиться, — сухо произнес Бэт.

— Его отец тоже, — добавил Уайатт.

Это была последняя фраза, после которой они вновь погрузились в молчание.

Последнее, что было нужно Фрэнки Йелю в данный момент, — это чтобы вся эта история с Холидэем окрасилась кровью, да еще чтобы это случилось на его территории, черт ее дери!

У него что, черт возьми, больше подумать не о чем? Сейчас в любой момент эти долбаные ирландцы из «Белой Руки» могут нанести ответный удар, чтобы отомстить за стрельбу в «Скальде». Он отправил молодого Капоне разобраться с Холидэем и прочими перспективами, касающимися нелегальных кабаков в манхэттенском Мидтауне, в частности и для того, чтобы убрать его с глаз долой, но отчасти и потому, что Капоне — умный мальчик, способный думать и разговаривать, убеждая людей, если это возможно, и в то же время способный применить силу, если это необходимо.

Но, несмотря на свои габариты и командирские замашки, Аль Капоне все еще оставался большим восторженным ребенком, сексуально озабоченным, вспыльчивым и задиристым, храни его господь.

Фрэнки было всего на шесть лет больше, чем Элу, и он понимал парня. Черт подери, ведь его собственная репутация была построена именно на дурном характере. Он голыми руками отправлял людей в больницу (в том числе своего брата Энджи) и добавил изрядную долю правды к слухам о себе, хотя десятки людей, им убитых, — это уже чересчур раздуто. Если тщательно посчитать, то девять, не учитывая тех, кого он грохнул ради денег или в качестве услуги.

Что более важно, в Бруклине он был на положении благородного человека среди других больших шишек — когда воры обкрадывали бедных владельцев гастрономов, Фрэнки выплачивал компенсацию. Если сбежавшая лошадь в щепки разносила ручную тележку торговца рыбой, Фрэнки давал старому бедолаге пару сотенных, советуя приобрести собственную лошадь. Когда двое «гастролеров» попытались ограбить известного в округе гардеробщика в ресторане, который даже не принадлежал Фрэнки, что ж, Фрэнки лично нашел этих двоих заезжих хренов и отдубасил их до потери сознания.

Он особенно гордился тем, что поддерживал Ника Колувоса, хозяина ресторана «Маунт Олимпус» в деловом квартале Бруклина. Ник приехал в Америку ни с чем, начав свою жизнь здесь с мытья тарелок, но дошел до поста шеф-повара и, наконец, смог открыть собственное заведение.

Но как-то этим летом, посетив «Маунт Олимпус», Фрэнки не обнаружил на лице Ника привычной радостной улыбки.

Он отвел Ника в сторону и спросил, что не так. Щуплый мужчина разразился рыданиями. В разговоре в задней комнате ресторана Ник признался, что проблемы у него дома.

— Жена? — спросил Фрэнки.

— Нет, нет, мистер Йель, у моей Марии все отлично. А вот дочка… помните мою маленькую Олимпию, вы ей на последний день рождения двадцать долларов дали?

— Ага. Ей восемь исполнилось.

У Ника и Марии была чудесная дочурка с личиком ангела, обрамленным кудрями каштановых волос.

— Она всегда улыбалась и смеялась.

— Но не теперь, — сказал Ник. — Она плачет и не может сказать, почему. Не ест ни крошки. Плохо спит, а когда засыпает, просыпается, крича от кошмаров.

— Ты водил ее к доктору?

— В конце концов мы это сделали, да, но доктор сказал, что Олимпия в порядке, просто у нее такой возраст, он сказал. Но и Мария, и я уверены, что тут что-то не так.

Фрэнки тут же понял, что делать.

— Ник, ты знаешь Марию Деспано?

— Еще бы. Все знают Марию, она просто святая. Два года назад ее муж умер в эпидемию гриппа, но она все еще носит траур по нему, одеваясь только в черное.

— Ага, а еще она чудесно ладит с детьми, эта Мария. Дети рассказывают Марии такие вещи, которые они не расскажут ни родной матери, ни монахине, никому другому.

— Думаете, Олимпия… но, мистер Йель, моя дочь не знакома с Марией, может, пару раз ее видела в церкви.

— Неважно. Слушай, Ник, у меня полные карманы этих Энни Окли на Кони-Айленд.

— Энни — что?

— «Энни Окли», пригласительных билетов. У меня хорошие взаимоотношения с тамошними хозяевами. Так что ты отдаешь мне своего ребенка на вторую половину дня субботы, и Мэри побудет с ней. Покатает на пони, купит сахарной ваты и мороженого. Вот увидишь, твоя девочка раскроется перед ней, как распускающийся цветок.