Чтение онлайн

— Слушаюсь, сэр. — Мидберри подождал, не пожелает ли офицер еще чего, но тот молчал и как-то странно глядел на него.

— Вы что-то хотите сказать, сержант?

— Никак нет, сэр. Мне казалось, что вы…

— Ах, вот что. В таком случае я жду свидетеля.

Мидберри четко повернулся, вышел из предбанника. «Что ж, пока что все вроде нормально идет. Черт с ним, с этим спесивым пижоном. Строит из себя этакого великого сыщика. Тоже мне шишка на ровном месте. Да еще со своим голливудским пугачом с перламутровой рукояткой. И на кой черт он ему? Ведь только мешает. Да и выглядит как опереточный герой. И нашел куда с этакой пукалкой являться — в казарму. Кому он тут нужен? Надо же так вырядиться. Тем лучше для нас. Новобранцы и так офицерам не больно-то доверяют. А этакий хлыщ и вовсе их оттолкнет. В морской пехоте испокон веку презирают пижонов и воображал. От таких всегда один вред. И в казарме, и в бою. Живет вот такой по учебничку, от сих и до сих, все строго, как положено, В сторону, упаси господь, ни шагу. А попробуй в жизни вот этак».

Он увидел, что Магвайр высунулся из дверей сержантской и машет ему оттуда рукой.

— Ну, как? Господин «генерал» готов приступить?

— Готов вроде.

— Покажи-ка список. Так, ладненько. Начинать, пожалуй, лучше всего с Уэйта.

— А я думал, его последним.

— Да? — Магвайр почесал в затылке. — Думаешь, так? Да нет, пожалуй… На первых ведь он не очень шибко нажимать будет. Мол, дальше видно будет. А как увидит, что они все повторяют одно и то же, так заведется, начнет давить. В общем, давай так: первым Уэйта, потом Адамчика и Брешерса. А дальше уж как хочешь: Логана, Тейлора, Мура. Тут уж не страшно.

— Сами-то с Уэйтом не потолкуете сперва?

— А зачем? Ты только скажи ему, чтоб не забывал прошлую ночь. Ну и выпуск, конечно. Увидишь, все будет о'кей. Действуй!

Мидберри понимающе кивнул:

— Этот Шерлок Холмс требует, чтобы все стадо сидело на месте. Говорит, что, может, захочет еще с кем-нибудь потолковать. Кроме тех, что в списке.

— Гляди-ка, какая еще хреновина выискалась. — Магвайр зло выругался. — Другой раз прямо ума не приложу, откуда только таких дерьмоедов выкапывают. Ну надо же!

— А вы видели, какая у него рукоятка у револьвера?

Магвайр понимающе кивнул, и Мидберри прямо зашелся от хохота. Ему было очень приятно, что Магвайр сегодня во всем соглашается с ним, особенно в отношении лейтенанта. Это даже сняло неприятный осадок, оставшийся на душе после того, как Магвайр вместе с лейтенантом несколько минут назад делали вид, будто кроме них двоих никого в сержантской не было.

Сейчас же ему вдруг показалось, что они с Магвайром давно уже стали настоящими напарниками, что никогда еще у них не было такого полного единодушия и взаимопонимания.

Наконец-то, думал Мидберри, Магвайр начинает ему доверять по-настоящему или, по крайней мере, осознает, что у него нет никакого другого выхода. Во всяком случае, их уже можно считать сработавшейся парой. А то, что этот лейтенантик является их общим противником, только еще больше подчеркивает важность единства и взаимной поддержки. И Магвайр, наверно, понимает это. Дай-то бог!

— Так я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Приготовлю Уэйта и всех остальных.

— Добро. А потом вернись сюда, посидишь в сержантской. Мне надо будет смыться на полчасика.

Последние слова несколько озадачили Мидберри. С чего это вдруг Магвайру понадобилось бросать его в такое время? Подумав, он все же решил спросить.

— К зубному тороплюсь, — ответил штаб-сержант, быстро взглянув на часы. — Обещал в девять дочку забрать. Ей ведь еще в школу успеть надо.

— Ах, вот оно что. — Мидберри даже вздохнул от облегчения. — Тогда давайте. Увидимся еще.

Он прошел в кубрик, вызвал Уэйта. Тот выскочил из-за койки уже готовый, вытянулся перед сержантом. Когда подходили к двери в коридор, Мидберри остановился и, глядя солдату прямо в глаза, негромко передал ему то, что велел Магвайр, — о прошлой ночи и предстоящем выпуске.

— Ты это хорошо запомни, парень, — сказал он. — Это все ведь для твоего же блага. Понял? Так же, как и то, что я передал сержанту Магвайру наш с тобой разговор. Я хотел одного: чтобы ты с панталыку не сбился. Зря здесь никто никого не мордует, а что делается, так только для вашего блага. Запомни! Нам ведь тоже от этого удовольствия особого нет. Ясненько? А теперь ступай к лейтенанту. Расскажешь все, как договорились. Будешь в порядке, значит, через неделю — выпуск, и до свидания. Потом сам поймешь, что сделал верно. Давай!

— Есть, сэр!

— А коли лейтенант спросит, что это у тебя с губой, скажешь, что, мол, подрался с кем-нибудь. Добро?

— Так точно, сэр!

— Ну, с богом! Он уже там, поди, заждался.

«Почему же я все-таки никак не могу отделаться от мысли, что во всей этой истории с зубным врачом что-то не так?» — размышлял Мидберри. Ведь то, что Магвайр груб и жесток, вовсе не означает, что ему не свойственно ничто человеческое. Будь он действительно чудовищем, этаким монстром, Мидберри давно уже решительно выступил бы против него. Однако этого не случилось. А все потому, что он убедился, что при всех явных недостатках Магвайру тем не менее присущи и какие-то положительные черты, человеческие качества. Конечно, их не могли видеть солдаты или тем более этот лейтенантик. А вот Мидберри их видел, знал о них. Так почему же Магвайр, будучи хорошим отцом и семьянином, вдруг, приходя в казарму, совершенно преображается, превращается в настоящего зверя? Ну как он мог вот так походя двинуть Купера ногой в пах, сделать его на всю жизнь калекой? Или заставить Дитара, как собаку, ползать на карачках и выть на всю казарму? Ну, пусть с Купером — это несчастный случай. Будем так считать. Такое в конце концов со всяким может случиться. Ну, а Дитар? Или, может быть, все дело в том, что у них с Магвайром просто работа такая? Тяжелая, изнурительная, грубая работа, которая и людей делает такими же тяжелыми и грубыми. Что эти золотые козырьки знают о том, как надо обучать новобранца? Трижды прав Магвайр, когда говорит, что у их начальства всего лишь одна забота: выдумывать всякие там требования и нормативы. А бедняги сержанты изволь всякий раз расшибаться в лепешку, чтобы выполнять их. Так что если кто и виноват в том, что случилось с Купером, Дитаром, Клейном и другими, то никак уж не сержанты. Виновато начальство. Оно и никто кроме. Все эти спесивые и чванливые золотые козырьки снизу доверху, аж до самого командующего, а может быть, и повыше. «Эс-ин», что? Он ведь всего лишь исполнитель. Приказали, он и делает, только и всего. А что попишешь? Не он же придумал закон, что в морской пехоте из сырой человеческой глины делают настоящих парней, верных солдат и испытанных бойцов. Этот закон и до него существовал, и после него останется. Кругом вон только и слышишь: «Ах, какие они мужественные и беспощадные, эти морские пехотинцы! Какие решительные и смелые! Дубленые шеи! Псы дьявола». [19] И все прочее… А фильмы, телепостановки, книги! Все эти дельцы от рекламы, вопящие направо и налево, будто бы морская пехота сейчас уже не та, что раньше, и солдаты в ней тоже не те. Или взять помпезные парады с гремящей медью оркестров и оглушительным грохотом барабанов, с криками, поцелуями, овациями, когда ликующая толпа готова тащить их на руках. Ведь никакой же меры нет. Одурели они все, да и только. А потом стоит чуть-чуть посильнее нажать на какого-нибудь рохлю, самую капельку перестараться, как тут же все летит к чертям собачьим. Да и нажать-то во имя чего? Только чтоб малость обкорнать деревенщину, дать по лапам распущенности, подобрать где-то слабину (вон ведь какие вахлаки приходят, другой раз прямо уму непостижимо). «Эс-ины» ведь это все не для себя же делают, не для своего удовольствия. Они просто вынуждены выполнять то, что требуют те, наверху. Придерживаются нормативов, распоряжений, приказов. А что из этого в конце концов выходит? Ах, грубость! Ах, бесчеловечное обращение с новобранцами! Ах! Ах!

И глянь, начальство уже тут как тут. Кто посмел обидеть этих бедненьких мальчиков? Почему с ними так плохо обращаются? Кто виноват? Мы так не велели! Мы не разрешали! А за начальством, конечно, уже тут как тут вся эта банда — политиканы, деляги всякие, репортеришки паршивые. И пошли орать, друг перед другом выкаблучиваться! Те самые газеты, что во время войны аршинными заголовками славили морскую пехоту, десятками статей и сотнями снимков рекламировали ее твердость, решительность, беспощадность, отводили целые страницы рассказам о ее героических делах, начинают тискать злобные передовицы и подвалы, проклинающие бесчеловечные порядки, которые, видите ли, процветают в учебных центрах этой самой морской пехоты, требуют беспощадного наказания садистов, отвечающих за подготовку солдат, и прочее. Мало того. Через пару дней, глядишь, какой-то слизняк, уверяющий, будто бы представляет общественное мнение, вылезает со статьей (или речь где-нибудь закатит). А там одни стоны, слезы и вопли: какие, оказывается, в этой морской пехоте жестокие методы, да кто это позволил превращать бедных солдатиков в настоящих бандитов и профессиональных убийц. И не задумываются, пакостники, что этих бандитов и убийц сами только вчера прославляли. И завтра, глядишь, снова будут это делать, коли обстановка сложится. Вот ведь как!

Хуже же всего то, что как только вся эта свистопляска начинается, начальство немедля накладывает в штаны и начинает поспешно выискивать, как бы получше беду от себя отвести, кого козлом отпущения сделать. А где же этих козлов еще взять, как не среди сержантов-инструкторов? Ну и пошло-поехало! Ах вы, такие-рассякие! Людей мордуете! Головы расколачиваете! Руки-ноги напрочь отрываете. Под суд вас, мерзавцев, немедля, в военный трибунал! И сразу все довольны — есть она, жертва, лежит уже, трепыхается на алтаре. Разделались с ней, и все в порядке. Назавтра уже снова все тишь да гладь, божья благодать. Никто больше крови не требует. А подготовка, разумеется, продолжается, как и была, все без перемен. Сержанты снова лупят новобранцев, а газетчики, политиканы и золотые козырьки хлопают друг друга по плечу — вот, мол, какие мы все молодцы, защитили человеческие права, постояли грудью за правду-матку, восславили нашу великую гуманность!