Чётки
Шрифт:
Марат Хамин. Мой мучитель и властелин. Ему 15, мне 26.
Не знаю, кто он по национальности. Видимо, кавказец. В нём чувствуется темперамент. Пройдёт ещё лет пять, и все женщины будут у его ног. Взрослые, эффектные женщины, а пока он довольствуется одноклассницами. И мной.
Я встаю из-за стола. Поправляю свою серую хлопковую юбку — Господи, сколько же ей лет? — и неуверенно выхожу в центр класса. Он пристально смотрит на меня.
— На прошлом занятии мы изучили мочеполовую систему человека. — Это мои слова, и мне придётся повторять их всю жизнь. — Вы прочли сорок седьмой параграф?
Класс молчит — пустые, равнодушные глаза. Ненавижу их! Блядоватых девочек в откровенных мини-юбках и колготках в сеточку, с длинными алыми ногтями и огромными загнутыми ресницами. Напомаженных мальчиков в расстёгнутых рубашках и лаковых туфлях, с пухом на лице и презервативами в кошельках.
— Желающие пойти к доске? — спрашиваю я.
Ни одной руки. Натыкаюсь на пронзительный, желчный взгляд. Мямлю:
— К доске пойдёт Хамин.
Он поднимается из-за парты. Высокий, стройный, черноволосый. Медленно идёт к доске. Представляю, как под его стальными брюками перекатываются упругие ягодицы. Чувствую, как между моих ног выделяется тёплая влага.
— Ну? — его вопрос грохочет у меня в голове.
— Расскажи… про… половую систему.
— Чью?
«Про свою, — думаю я. — Расскажи, как устроен твой пенис. Расскажи, а лучше покажи».
— Женщины.
— Про вашу?
Я вспыхиваю румянцем, словно сигнальная ракета, и, будто в лихорадке, бормочу:
— Хамин, что ты себе позволяешь?
— А вы что? Не женщина?
— Хамин, я тебя… прошу… расскажи…
Мои ноги становятся ватными. Я пячусь назад и падаю. Удачно — на стул. Бешеная пульсация в висках.
— Хамин, хочешь двойку в семестре?
— Не очень.
— Тогда рассказывай. Ну?! — Я начинаю за него. — Наружные половые губы…
Он подходит ко мне вплотную. Кто-то улюлюкает на задних партах. Нет сил, чтобы сделать им замечание. Он с расстановкой произносит:
— Большие половые губы… — замолкает.
— И?
— Две складки…
— …покрытые волосами…
— Не у всех.
— Что не у всех?
— Некоторые бреют. Вы бреете? — он смотрит мне прямо в глаза.
Я слышу, как взрывом хохота сотрясается класс. Десятки глаз фокусируются на мне. Ждут, испытывают. Я встаю и шепчу ему на ухо:
— Ты за кого меня принимаешь, Хамин? На отчисление захотел?
Он лишь пожимает плечами. Я прекрасно знаю, что никакого отчисления не будет. Его отец — крупный бизнесмен, меценат нашей школы. Дрожащим голосом я говорю:
— Дальше, Хамин.
— Губы покрывают клитор, — он приближается к моему уху. — Самый чувствительный орган женщины.
Если сейчас он дотронется до меня, я испытаю оргазм. И всё станет неважно.
— За губами вход во влагалище. Он может быть закрыт девственной плеврой. Вы целка? — смех в классе.
— Что?! Что ты позволяешь себе, Хамин?
Я вспоминаю, как лишилась девственности. На третьем курсе пединститута, в общаге. Мне что-то подсыпали в сок. Какой-то порошок. После него не можешь контролировать себя — бросаешься на всех, на всё, что может удовлетворить похоть. Неужели это была я?
— К вашим внутренним половым органам, — продолжает он, — относятся матка, яичники, которые сперматозоидами оплодотворяет самец.
Сколько же у меня не было секса? Полгода? Год? Нет, кажется, что-то было месяца два назад. С этим аспирантом из аграрного института. Но разве это было? Иногда я завидую порноактрисам. Хочется, чтобы трахнули как последнюю шлюху. До изнеможения. До боли во влагалище.
— Вы сглатываете? — его вопрос выводит меня из ступора.
— Хамин, завтра с родителями к директору. Вылетишь вон из школы!
— Это ты вылетишь вон, сучка!
Рубикон перейдён. Класс слышал, что он сказал. Если я проглочу, сглотну, обиду, то никогда больше не смогу совладать ни с ними, ни с кем бы то ни было ещё. Я навсегда останусь здесь, в шелушащихся стенах и смрадных коридорах. Останусь наедине с его наглыми миндальными глазами. Так и буду всю жизнь — сглатывать.
— Выйди вон из класса!
Мне хватает решимости только на эту фразу. Если он продолжит экзекуцию, то я проиграла. Мы смотрим друг на друга в упор. Он сплёвывает на рваный линолеум и, покачиваясь, идёт к парте. Берёт ранец, подходит к двери и цедит:
— Трахнул бы тебя да жалко!
Во мне вдруг что-то вспыхивает, взрывается, и заряд яростного отчаяния наполняет всю меня. Я святое отмщение женщин. Я поруганная честь сирых и убогих. Я воспаленный нарыв справедливости. Кто тот человек, за которого меня будут принимать?
— Хочешь меня трахнуть?! Да, Хамин?! — ору я, брызжа слюной. — Да!?
— Да, — эта фраза стоит ему усилия.
— Тогда давай! Здесь, Хамин!
— В смысле? — он пятится назад.
— Ты же выучил урок! — Я надвигаюсь на него. — Теория без практики — ничто!
В его глазах паника. Словно он стал другим. Не властелином — рабом. Я не смотрю на класс. Слышу только их шёпот. Чувствую, как они замерли в ожидании развязки.
— Хочешь знать, брею я или нет?!
Я сбрасываю юбку. Остаюсь в одних трусиках, обесцвеченных от постоянных стирок. На моей шее пульсирует жилка, бьётся, как агонизирующее животное. Я ложусь на учительский стол и одним движением стягиваю с себя трусики. Резко раздвигаю ноги.
— Так целка я, Хамин?!
Беру его сжатый кулак, разгибаю средний палец и ввожу в себя. Он закрывает глаза, потеет и дрожит. От первого же его движения я испытываю чудовищной силы оргазм. Испускаюсь, изливаюсь вся — криками, потом, нектаром.
Его улыбку стёрли. Словно залили воском лицо. Он смотрит на меня, потом на парализованный шоком класс и вдруг — характер! — решается. Скидывает штаны, потом стягивает трусы и обнажает себя.
У него пенис взрослого мужчины, но сейчас он выглядит нелепым рудиментарным образованием; уродливым, лишним, как нарост на дереве. Я касаюсь его рукой, и он изливается. Не спермой — мочой. Обсыкается, как щенок; перед всем классом.