Чтение онлайн

«Вот и все, – устало подумал Борух. – И какой в этом всем был смысл? Все предыдущие годы я чуть ли не ежедневно произносил слова великого рабби Нахмана из Бреслава: «Куда бы я ни шел, я иду в Иерусалим». Но, попав в Эрец-Исраэль, рабби Нахман так и не дошел до Иерусалима. Вот и я...»

Дети плакали. Взрослые один за другим выходили вперед, словно пытаясь своими телами загородить малышей. Никто еще не произнес слова «смерть», но она нависла над тем тупиком под скалами, в котором оказались десятки людей. А бедуины с ружьями находились от них достаточно близко, чтобы не промахнуться, и достаточно далеко, чтобы перестрелять всех, кто вздумает броситься на своих палачей, прежде чем те успеют до них добежать. Но никто и не собирался бросаться. Мало ли зачем их здесь собрали? Мало ли зачем бедуины по бокам и впереди стоят, направив на пленников дула карабинов? Мало ли зачем?..

– Мы должны помолиться, – сказал рав Йосеф, глядя в глаза выступившему вперед Абеду. Он хотел сказать «прежде чем умереть», но запнулся, помолчал и закончил:

– Вы ведь тоже молитесь Аллаху.

– Мы-то молимся Аллаху, – усмехнулся Абед, – а вот вы – Шайтану.

– Мы молимся Единому Б-гу, – твердо ответил рав Йосеф. – Тому, что с берегов Евфрата послал нашего с вами общего предка Авраама-Ибрагима сюда, на эту землю, Тому, который являлся нашим праотцам, и веру в которого проповедовал ваш Мухаммад.

– Пророк Мухаммад, – уточнил Абед и, видя, что еврей не собирается влезать в теологические дискуссии, махнул рукой:

– Молитесь.

Зная, что бедуины, живущие бок о бок с евреями, могут понимать идиш, рав Йосеф заговорил по-русски:

– Прежде чем мужчины бросятся на убийц, а женщины с детьми – врассыпную, мы все, и женщины в том числе, действительно должны прочесть молитву «Восемнадцать благословений» и после слов «Услышь голос наш...» попросить о том, чтобы он помог нам выжить в этот час, а если мы погибнем, то пусть нашей смертью и закончатся муки, сопровождающие приход Мессии, и начнется столь долгожданное Избавление. А теперь, братья, как только я произнесу в молитве «Аэль акойдеш» – «Б-г святой» – действуем!

Все, взглянув на солнце, уже занявшее прочное место над головами, повернулись к югу, то есть к Иерусалиму, и над ущельем распростерлось молчание. И мужчины, и женщины, и переставшие плакать дети молились стоя, едва шевеля губами. Бедуины застыли, ощущая какую-то робость во время этого немого диалога между Царем вселенной и его детьми.

Может, они почувствовали, как устанавливается связь между этой горсткой запуганных странников и Тем, перед Кем бессильны все пушки мира, не то, что жалкие бедуинские карабины? Никогда мы уже не узнаем, о чем думалось бедуинам в эти мгновения, для многих из них оказавшиеся последними в жизни, прежде чем Г-сподним гневом обрушились на них пули подоспевшего отряда «Стражей» рава Гиллеля.

– И все-таки, рав Гиллель, объясните, у вас был руах акойдеш{Святой дух, Б-жественное наитие.}, когда вы меня встретили с Дунканом?

Рав Гиллель рассмеялся.

– Ты мне этот вопрос уже задал тогда, в ночь бдения, когда твой Дункан бежал по следам верблюда, а мы, утирая пот, бежали по следам Дункана. Какой там руах акойдеш? Не мелочись, бери выше – невуа, пророчество!

– Рав Гиллель! – Шимон сморщил лицо так, что казалось, сейчас заплачет.

Не только рав Гиллель хохотал, но и встречные прохожие, бегущие по кромсающей пригород Яффской дороге улыбались, глядя на этого гримасничающего парня, который к тому же громогласил с жутким английским акцентом. Да и верный мордастый Дункан, отоспавшийся после тяжелой работы – шутка ли, столько миль пробежать по верблюжьему следу, чтобы вывести евреев к потайному лагерю бедуинов – тоже на ходу как-то так хмыкал, что казалось, едва сдерживает смех. – Рав Гиллель, пожалуйста, объясните мне, почему вы вдруг подошли тогда ночью к нам с Дунканом!

– Ладно, – рав Гиллель вдруг посерьезнел. – Скажу. Я шел к Синагоге «Хурва», чтобы увидеть радостные лица – лица людей, которые идут освобождать своих братьев. И вдруг навстречу мне – человек, чье лицо искажено мукой. Я подумал, что это неправильно. Так не должно быть. Не может Б-г этого хотеть. Перевел взгляд на твоего Дункана, сопоставил с тем, как наши евреи относятся к собакам, и понял, что произошло.

– А вы как сами к ним относитесь?

Рав Гиллель вновь рассмеялся.

– Относился – так же. До вчерашнего дня.

Он наклонился к псу и погладил по холке. Тот лизнул ему руку.

– Ну, – обиженно протянул Шимон. – После того, что Дункан сделал, его все заласкали! Даже рав Шмерел Шик одноглазый не удержался и в нос поцеловал!

– Так и я же, как все, пойми! – воскликнул рав Гиллель. – А ты из меня чуть ли не Моше-Рабейну{Пророк Моисей.} делаешь.

– Ну да, «как все»! Тогда выходим с Дунканом, а вы из темноты выныриваете – руку мне на плечо, и – словно благословение: «Дождешься, покуда все пройдут, возьмешь своего пса и пойдешь следом!»

Они шли в капотах{Сюртук, который носят религиозные евреи.} по размытой зимними дождями дороге, осыпаемые персиковыми лепестками, которые щедро обрушивал на них крутой иерусалимский ветер. У обоих было замечательное настроение – вчера они подоспели как раз вовремя: вместо залпов из бедуинских карабинов в ущелье загремели залпы из карабинов еврейских и из «шмерлехов». Большинство разбойников погибло, нескольким удалось улизнуть, но еще нескоро они будут представлять опасность. Кое-кто сдался, а пятнадцать раненых были по личной просьбе рава Гиллеля отправлены не в тюремный турецкий госпиталь, по сравнению с которым тюрьма (турецкая!) раем казалась, а в недавно открывшуюся еврейскую больницу «Бикур холим». Туда-то Шимон и провожал рава Гиллеля. У каменной лестницы, ведущей к парадному входу, они распрощались.

Палаты были многоместные, но поскольку больных в городе было немного, каждая была заполнена ровно наполовину. Равномерное распределение по палатам – вместо куда более экономного заполнения каждой палаты до отказа и лишь после этого помещение больных в следующую – было результатом требований все того же рава Гиллеля и его скандалов с доктором медицины Аароном Штейнгаузом, директором больницы. Захваченные бедуины располагались в двух палатах, у двери каждой из них дежурило по два турецких солдата. Один бедуин, накануне попытавшийся бежать через окно, был по настоянию турок пристегнут к кровати цепью, вернее, тонкой цепочкой, протянутой от изголовья к колодке, охватывающей лодыжку. Рав Гиллель, словно не замечая бросаемых на него хмурых взглядов, переходил от одного к другому, спрашивал, как здоровье, и, потянув носом воздух, советовал брать ванны.

Единственный, кто улыбнулся ему, это был Абед с простреленным плечом.

– Сайиди еврей! – сказал он, сев в кровати. – Я по вашей милости чуть не стал шейхом. Потом я по вашей милости так и не стал шейхом. Но я не обижаюсь. Мы хотели перебить ваших, а вы проявили к нам такое милосердие, какое сделало бы честь любому мусульманину. Хотя, честно говоря, я мало знаю мусульман, способных так поступить.

Вошел санитар в палевом халате и в палевой полотняной шапочке и встал у стены, готовый в случае чего броситься на защиту любимого рава.