Четыре минус три
Шрифт:
…Мы много играли.
«Мама, поиграешь со мной?»
Я нередко вздыхала, услышав этот вопрос. Играть с тобой трудно. Ты неизменно требовал от меня полного посвящения. Ты был отважной Пеппи Длинный Чулок, а я была маленькой Анникой, которая всегда всего боялась. Ты был смелым рыцарем, я же была королем, драконом, супостатом, принцессой и даже бурей. Твоя фантазия позволяла тебе путешествовать по вселенной в роли детеныша динозавра и сталкиваться с привидениями. Равно как и с автомобилями, слонами и сказочными персонажами. Всеми этими последними, разумеется, была я.
Время от времени я, в полном изнеможении, бежала из детской и молила: «Хели! Теперь твоя очередь. Замени меня, умоляю! Я больше не могу!»
А сегодня, когда я все это пишу, игры с тобой — самые живые мои воспоминания. Играть с тобой означает чувствовать тебя как живого, в полную силу. Я помню каждое мгновение игры с тобой. Я могу повторить наизусть любую мизансцену.
Но играть с тобой без тебя не доставляет абсолютно никакого удовольствия.
Быть может, непреодолимое пространство между нами в результате твоей смерти и позволило мне тебя по-настоящему узнать.
Передо мной лежит характеристика из детского сада. Эта попытка всех причастных засвидетельствовать твою неповторимость как маленького человека.
Тимо отлично может:
Экспериментировать и коллекционировать разный мусор. Отправиться в лес без непромокаемых штанов. Объедаться виноградом и устраивать тайники (по свидетельству друзей).
Прятать что-нибудь в тайниках. Изучать, исследовать и искать приключений. Делать мозаики в стиле Гауди и громко смеяться при этом (это впечатление воспитателей).
Придумывать игры, задавать вопросы. Мириться (о чем свидетельствуем мы, его родители).
Попытка за всеми этими описаниями обнаружить именно то, чем на самом деле ты являешься, — все равно что разглядеть трехмерное изображение на голографических открытках, которые были в моде несколько лет назад. Сначала взгляд отвлекается на множество деталей. И только после нескольких попыток находишь наконец точку оптимального отдаления от открытки и видишь четко и во всех деталях проявившееся изображение.
Быть может, непреодолимое пространство между нами в результате твоей смерти и позволило мне тебя по-настоящему узнать. Твою мудрость. Твою душу. Я абсолютно уверена в том, что она до сих пор где-то неподалеку. Совсем рядом со мной.
Бывают дни, когда ты словно вселяешься в меня. Ты навещаешь мое сердце. Эти дни прекрасны. Я начинаю дивиться миру так, как дивился ему ты. Поднимаю всякие «стеклышки» и долго их разглядываю. Зачарованно наблюдаю кружение листьев на ветру. Позволяю себе дурацкие шуточки и сама же над ними смеюсь.
А в иные дни невыносимой тоски я вдруг ощущаю, как что-то неуловимо нежное обволакивает и согревает меня. Я думаю тогда, что это ты.
Твоя душа.
Конечно, я обязательно узнаю ее, когда сама однажды покину свое тело здесь, чтобы отправиться на встречу с тобой там. Я обязательно встречусь с вами со всеми. Раздвинутся врата, за которыми вы, переполненные радостным нетерпением, меня дожидаетесь.
Как тем январским днем в аэропорту, когда вы ждали меня, возвращающуюся из Индонезии, где я провела три долгие недели. По дороге от багажного транспортера до выхода я, простите, но это так, едва не обмочилась от радости. Полнота испытываемого счастья заставила меня бежать.
И, думая о смерти, я хотела бы, однажды покидая этот мир, испытывать ту же буйную радость. И бежать, зная, что там, за вратами, — вы. Вы ждете меня. Чтобы крепко обнять.
«Мама! Незия! Лет! Жарко! Мама, Незия!»
Фини. В тот день, когда ты встречала меня в аэропорту, тебе исполнилось полтора года. Слова, которые изливались из тебя вместе с восторгом, обозначали на твоем языке историю, которую ты снова и снова слышала от Хели, твоего папы.
«Мама в Индонезии. Там жарко. Она прилетит на самолете. Она скоро к нам вернется».
Я провела в Индонезии три замечательных недели. Моя студенческая подруга неожиданно пригласила меня посетить ее новую родину и оплатила проживание и перелет. Хели не только был согласен меня отпустить, он всячески поощрял преодолеть сомнения насчет поездки. И ставил единственное условие: «Ты ни в коем случае не должна испытывать угрызений совести».
Хели, мой дорогой, мой единственный! В этом весь ты — любимый и любящий.
Разумеется, мне было непросто не испытывать угрызений совести и не беспокоиться. И там, в тропическом раю, меня чаще других лишала покоя мысль о том, как же ты, моя малышка Фини, переживаешь долгое отсутствие мамы.
Раз — и мама, помахав рукой, вошла в самолет, и нет ее. Мамы нет. Разумеется, ты не могла знать, когда вернется мама, да и вернется ли. И представить себе, где я была, ты тоже себе не могла.
Сознание того, что Хели прекрасно о тебе позаботится, было мне утешением. Но по возвращении домой я испытывала страх.
Узнает ли она меня после столь длительного отсутствия и несмотря на мой шоколадный загар? Не возникнет ли отчуждение?
«Мамааа!»
Ты увидела меня прежде, чем я тебя разглядела. Ты тянула ко мне свои ручки, отчего все сомнения рассеялись в доли секунды. Моя Фини. Я налетела на тебя, обняла, я сделалась воплощением счастья. Ни времени, ни страха, ни расстояния, — исчезло все, и все представления обо всем. Кроме любви.
А через два месяца улетела ты. И я понятия не имею о том, где ты, в какой стране и когда мы увидимся снова. Но я попытаюсь быть такой же, какой была ты тогда. Я тоже теперь держусь за здесь и сейчас. И для меня теперь тоже самое важное, чтобы обо мне заботились способные проявлять заботу люди. И если мы с тобой однажды увидимся, я узнаю тебя. Я протяну к тебе руки. Я закричу.