Чтение онлайн

В легком летнем сумраке, посреди других счастливых обладателей билетов – в основном комсомольской элиты – они возвращались с Верой домой, восхищаясь техникой игры музыкантов, хотя и не всё понимали в этой сложной и переменчивой музыке.

– А как он синкопировал! А какое глиссандо потом!..

– А я вот думала, можно ли под такое танцевать…

– Сложно… Ритмы такие…

У подъезда Веры остановились, и Сергей только сейчас понял, что держит ее за руку. Не просто держит, отпускать не хочет. Этакая неловкая минута, когда надо что-то сказать, а в голове сладкая вата. Но лучше бы он ушел сразу.

У подъезда визгнула тормозами черная «Волга», дверца открылась, и оттуда появился плотный мужчина в черном костюме с привычным выражением начальника на лице. Он прошел мимо них, но на крыльце остановился, вполоборота бросил:

– Вера, домой.

Вера его не испугалась, но подчинилась. Подмигнула Сергею, высвободила ладошку и ускользнула вслед за отцом. А вот у Сергея на спине почему-то выступил холодный пот. Нет, он тоже не испугался, скорее, смутился, но предательский пот выступил.

Ванюшка и Аникий пекли в костре картошку. Парень принес с собой от матери банку соленых груздей, растительное масло и целую сетку овощей. Они только что уложили несколько бревен в стены часовни, которую мало-помалу складывал монах.

– Да это праздник какой-то! – искренне обрадовался Иоанникий.

– Дядяникий, так она еще и говядины сыровяленой послала. Сама делала. Но вот не знала, будешь ли ты ее есть. – Иван немного смутился, будто на преступление какое монаха подговаривал.

– Так пост, – улыбнулся отшельник, – но от добрых людей грех и гордыня не угоститься. Только чуть, из уважения к твоей маме.

Веточками они выкатывали из углей дымящиеся клубни.

– Как в пионерском детстве, – улыбался Аникий.

– У тебя пионерское детство было? – зацепился Ванюшка.

– В другой жизни. Ой, а грузди-то какие – чудно хрустящие…

– Ты, Дядяникий, как ребенок, такой чепухе радуешься.

Аникий подмигнул:

– А чему еще радоваться? Утром солнышко встало – радуюсь. Сам встать смог – радуюсь. Ты в гости пришел – радуюсь. Смотри, какой у нас праздник на траве!

– Да уж… Уф-ф… – Ваня обжегся рассыпчатым чревом картофелины. – Ты мне когда-нибудь расскажешь, почему ты в монастырь ушел, а потом сюда?

– Да хоть сейчас, – снова подмигнул ему из-под седой пряди на густых бровях Ани-кий. – Делать мне там стало нечего, вот и ушел. Я там никому не нужен, кроме Бога, а самому кому-то в друзья и родственники навязываться не с руки. Понимаешь?

– Вроде как и понимаю, но не понимаю.

– А и не надо тебе. У тебя вся жизнь впереди. И Валя. – Монах прищурился, как заговорщик.

– Валя, – ответно улыбнулся юноша. – Морсу вот еще… – Ваня протянул Аникию пластиковую бутылку. – А что до того, как ты ушел, было?

Ваня и сам напрягся от своего вопроса. Боялся, что заденет своего мудрого друга за живое или причинит боль какую. Но тот вдруг ответил совершенно непринужденно, даже радостно как-то:

– А ничего, Ванюша, не было. Ты же не помнишь, что до твоего рождения было?

– Конечно, не помню, – чуть не подавился парень. – Только родители рассказывали.

– Вот, а мне рассказать уже никто не может, а сам я не помню.

– Не помнишь или не хочешь помнить? – стал вдруг серьезным Ваня.

– А есть какая-то разница? – вздохнул отшельник.

– Не знаю, думал, ты мне расскажешь. А часовня в честь кого будет? – глянул парень на сруб.

– В честь Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

– А я вот еще спросить хотел. Знаю, что ты женщин избегаешь, уходишь в чащу иной раз. А если мы с Валей жениться надумаем, ты нас благословишь? – Ваня снова засмущался. – Мать сказала, ежели Аникий скажет, то и мы с отцом против не будем. Да они и так не против.

– Благословить любовь – дело доброе. Только венчайтесь в миру. А вот сохранить любовь – дело сложное.

– Да я ее всю жизнь любить буду! – почти вспылил неким сомнениям отшельника Иван.

– Конечно, будешь, – спокойно согласился монах. – Школу окончите, тогда и приходите. А можете и так приходить. Поет она хорошо.

– А ты откуда слышал? – Ваня даже бейсболку козырьком на затылок развернул.

– А кто третьего дня по лесу с ней ходил? Так славно она пела «Там, где клен шумит». Так только Зыкина пела. И откуда Валя эту песню знает? – подивился монах. – Потом еще современные ансамбли пели.

– Ага! Говоришь, ничего из той жизни не помнишь! – подловил собеседника Ваня.

– Хорошие песни – они сквозь историю живут. Пока народ жив. Это же душа народная поет.

– А Валя – она почему-то больше старые песни любит. У нее, представляешь, пластинки! Винил! И проигрыватель еще допотопный.

Неподалеку у кого-то под ногами хрустнули ветки. Ваня встрепенулся, всматриваясь в солнечную прозрачность еще не одетого апрельского леса.

– А ведь кто-то к тебе идет, Дядяникий, – насторожился он. – Без меня идут.

– Я знаю, – спокойно ответил отшельник. – Мать дочку ведет.

И правда, через три минуты на небольшой поляне, где трапезничали монах и юноша, появилась женщина лет тридцати, которая вела за руку испуганную бледную девочку лет шести. Обе были в темных платках, резиновых сапогах и долгополых плащах. Они стали бесцеремонно рассматривать сидящих у костра. Видимо, ожидали увидеть что-то другое. Тертая скуфейка на седой нестриженой голове Аникия, застиранный подрясник и прочные армейские берцы на его ногах, видимо, были не тем, чего они ожидали. А главное – он приветливо улыбался с половиной дымящейся картофелины в руках.