Чтение онлайн

У нас уже выработался определенный распорядок. Народ начинал подтягиваться без четверти семь; к семи ровно большинство уже были на крыше и присоединялись к вечерним аплодисментам, а час спустя звон колоколов базилики Святого Патрика служил сигналом к окончанию посиделок.

В тот день свинцовое небо накрыло город, и на улицах царил унылый полумрак. Утром я, как полагается, мыла коридоры, и меня раздражало, что люди, которые на крыше казались такими общительными, сейчас проходили мимо, едва кивая. Сдается мне, некоторые из них меня недолюбливают – а может, относятся с недоверием. Здание в таком состоянии, что хуже некуда: окна разбиты, везде тараканы, время от времени отопление жарит по полной, и тогда дышать нечем, – но с этим дурацким коронавирусом я не могу ни вызвать ремонтников, ни даже запчасти купить. Мой запас лампочек на исходе, и остался последний рулон армированного скотча.

Поскольку никаких полезных дел у меня не нашлось, а дозвониться до отца так и не удавалось, я провела день, сортируя бессвязные записи в папке-гармошке, оставленной бывшим управдомом. Он собрал странную, но в каком-то смысле увлекательную коллекцию чего попало. Похоже, он рылся в макулатуре и в мусорке и вытаскивал оттуда бумаги. Надо признаться, подменяя отца, я тоже иногда так делала. Однажды нашла в макулатуре банкноты. В «Фернсби» пока никто деньги не выбрасывал. В самом начале работы, осматривая одну из заброшенных квартир наверху (кажется, жилец переехал в Хэмптонс), я нашла преуморительное письмо, скомканное и брошенное на пол. Я его разгладила и подшила в папку-гармошку, чувствуя себя немного неловко, но, честно говоря, никто ведь и не узнает.

Сегодня наши мерцающие свечи едва разгоняли темноту. Ну и ветрище! Внезапный порыв раскидал по крыше мокрые листья – подхватывал и переворачивал их вновь и вновь, словно в танце. И задул нам несколько свечей. Сирены выли почти беспрерывно. Пока собравшиеся зажигали потухшие огоньки, я записала жуткую статистику за день. Сегодня количество звонков на 911 снова превысило показатели 11 сентября. Система не справлялась. Число заболевших в мире перевалило за миллион. Новости из Италии приводили в ужас: врачам приходилось выбирать, кто из пациентов умрет от удушья. Похоже, итальянцы решали не в пользу тех, кому за восемьдесят, поскольку аппаратов искусственной вентиляции легких на всех не хватало. Говорят, через три недели у нас будет то же самое. Куомо приказал Национальной гвардии забрать аппараты ИВЛ и средства индивидуальной защиты из больниц и клиник, расположенных в частях штата с меньшим числом заражений, и раздать их городским больницам.

Я прочитала жуткое предсказание от Центра по контролю и профилактике заболеваний: в одних лишь Соединенных Штатах до окончания пандемии могут умереть до пятидесяти тысяч человек. Вдумайтесь только: пятьдесят тысяч погибших! В штате Нью-Йорк уже насчитывается 102 863 случая заболевания и почти 3000 смертей. Сегодня пятница, но дни недели уже стали сливаться воедино. Я постоянно названиваю отцу – безрезультатно. Я вымоталась, и меня тошнит от ярости.

Сегодня вечером жильцов собралось больше, чем обычно. Все старательно пытались расположиться на расстоянии не менее шести футов друг от друга, расставляя кто что мог: кухонные стулья, табуретки, пластиковые ящики, ведра и даже кресло-мешок. Не говоря уж про банкетку Вурли для игры на пианино. Многие так и бросали свои стулья на крыше, невзирая на возможный дождь. Евровидение пошел в противоположном направлении и заменил шезлонг антикварным креслом из резного красного дерева с позолоченными вставками и бархатным сиденьем – в прозрачном пластиковом чехле, как в бабушкиной гостиной в Квинсе. Он разместил свой квазитрон в центре крыши, вынудив всех остальных социально дистанцироваться от него на периферию. Ближе всего к нему, хотя все равно на должном расстоянии, расположилась Кислятина на складном парусиновом стуле. Она соорудила себе подобие маски из лоскута ткани и шнурков, из-под которой голос звучал приглушенно.

Заметив в ее глазах беспокойство, я подумала: «Как там дела у ее дочери Карлотты?»

Когда все собрались и расселись, Кислятина обвела взглядом присутствующих:

– Я так понимаю, все уже оценили новое произведение искусства?

Мы дружно посмотрели на изрисованную стену: кто-то с помощью баллончика с краской изобразил мультяшную какашку рядом с бутылкой уксуса «Хайнц».

– Я думаю, все догадываются, кто тут у нас анонимный да Винчи, – приподняла бровь Кислятина.

– Какая гадость! Впрочем, закрасить несложно. – Евровидение поднялся и сделал шаг в направлении коробки с принадлежностями для рисования.

– Нет, оставьте! Здесь каждый имеет право на самовыражение, а иначе какой смысл? – вмешалась Дама с кольцами и добавила, глядя прямо на Кислятину: – Да, даже Мисс Штучка имеет право. Нам следует дополнять нарисованное, а не вымарывать неугодное.

В этот момент со всех сторон послышалась отдаленная какофония семичасовых аплодисментов и стала стремительно нарастать, словно приближающийся поезд. Мы тоже присоединились.

Когда шум утих, Евровидение так и остался стоять. Он откашлялся, огляделся и сложил руки вместе, как человек, только что вышедший на сцену. Судя по легкому изгибу губ, в его голове бродили какие-то безумные мысли.

– Прошлой ночью лежал я в постели, – заговорил он ораторским тоном, – думая об историях, которые мы услышали за последние несколько дней. И мне пришло в голову, что, возможно, мы все должны чем-то поделиться.

Он замолчал и снова оглядел присутствующих, включая тех, кто сидел за пределами освещенного круга. Повисло неловкое молчание. Евровидению никто не ответил.

«Черта с два кто-то на такое подпишется!» – подумала я.

– Полагаю, – снова заговорил Евровидение, – что платой за доступ к убежищу на крыше должна быть история. Каждый. Должен. Рассказать. – Он обвел всю группу учительским взглядом.

– И кто ж тебя назначил матерью волчат? [37] – поинтересовалась Дама с кольцами.

Ее поддержали взрывом неодобрительных возгласов, покачиванием голов и демонстративным затыканием ушей наушниками.

– Черт возьми, я всего лишь предложил! – воскликнул Евровидение. – У всех нас есть что рассказать. Про любовь, жизнь, смерть, прошлое, привидения – да про что угодно!

– На мой взгляд, истории – это прекрасная идея! – твердо заявила Мозгоправша. – Лучше не придумаешь!

– Я тоже так считаю! – возопил Месье Рэмбоз. – Отлично придумано!

– Благодарю вас! – откликнулся Евровидение таким тоном, словно решение принято. – И в качестве доказательства, что я человек справедливый, начну со своей истории. Правдивой. Она немного забавная – а может, и не такая уж забавная. Про усыновление.

Он сделал драматическую паузу с целью убедиться, что достаточное число присутствующих внимательно слушают, глубоко вздохнул и снова заговорил.

– Я знал одну гомосексуальную пару, Нейта и Джереми, которые пытались усыновить ребенка. Я говорю «пытались», ибо дело это весьма не простое. Однажды, года два назад, они уже обожглись: им дали на воспитание шестимесячного малыша с возможностью последующего усыновления, если родители от него откажутся, – слышали про такое? Через неделю они оба были без ума от мальчика – как и мать Джереми, которая жила в трех автобусных остановках от них и всегда мечтала стать бабушкой. Несмотря на все предупреждения и «старайтесь не привязываться», она с первого дня видела в нем внука.