Шрифт:
Редактор Роза Пискотина
Руководитель проекта И. Серёгина
Корректоры Е. Аксенова, М. Миловидова
Компьютерная верстка A. Фоминов
Дизайн обложки Р. Аюпова
Внутренний враг
– Але! – незнакомый голос старика в трубке.
– Слушаю вас.
Домашним телефоном Миша не пользуется. Раньше звонили материнские знакомые, коллеги. Выражали соболезнования.
Которые о смерти матери не знали, удивлялись, как это так, такая еще молодая, что же случилось, плохие врачи, вот у меня врач хороший, на ноги поставил. Миша от звонков этих устал, устал от удивления малознакомых людей, удивления, за которым поблескивала радость: они-то живы. Многие любопытничали, выспрашивали подробности болезни и очень разочаровывались, узнав, что болезни никакой не было. Не было страданий, паралича, ложных надежд, знахарей-шарлатанов, вонючих простыней, пролежней. Сосуд лопнул. И всё. Любопытничающих Мише еще на похоронах хватило, один ее сослуживец все в гроб заглядывал – интересно, хороша ли коллега в последнем макияже. Однажды Миша перестал поднимать трубку домашнего телефона, и звонки сами собой прекратились. На этот раз звонок разбудил Мишу, он долго ворочался и прятался под одеяло, собрался было выдернуть шнур из телефона или поднять трубку и сразу положить, но сдался, приложил трубку к уху.
– Это кто?! – рявкнул, срываясь, голос.
Вот мерзкий старикашка. Поколение грубиянов. «Это кто?» Тебя надо спросить «это кто?». Но Миша решил с утра быть вежливым и представился даже как-то манерно-шутовски:
– Михаил Глушецкий к вашим услугам.
В трубке воцарилась тишина, Миша начал злиться. Разбудил, а теперь молчит. Уж не окочурился ли неизвестный пенсионер на том конце провода. Миша алекнул, проверяя у собеседника пульс.
– Валентину позови, – отозвался старик.
«Ну вот опять, – подумал Миша. – Какой-то на ладан дышащий тип хочет говорить с матерью, которая скоро год, как в могиле».
Миша уже выучился отвечать: «Она умерла». Отвечать не запинаясь. Отвечать и не смотреть после этого в точку по часу. Не падать в бесконечный колодец самоукоров, что вовремя не свозил мать на отдых, не уделял ей достаточно времени, редко проведывал.
– Она умерла.
В трубке опять провал. Не такой продолжительный, как предыдущий.
– А ты ей кто?
– Послушайте! – не выдержал Миша. – Хватит мне тыкать! Вы сами-то кто? С какой стати меня допрашиваете?
Молчание.
– Ты сын Валентины?
– Ну сын, дальше что?!
В голосе старикашки Миша чуял военную привычку говорить коротко, не просить, отдавать приказы. Военных он терпеть не мог. Солдафонов. Пока Миша боролся с желанием высказать в трубку все, что думает по поводу военных, обязательного призыва и дедовщины, старикашка заговорил:
– Ты не Миша Глушецкий. Ты Степан Васильевич Свет.
После смерти матери Миша остался без родственников. Отца не помнил, о нем мать рассказывала разные истории. То отец был ее однокурсником в педе, то моряком, то сотрудником иностранного посольства. Ничего определенного. Не будь мать строгой чопорной училкой, Миша мог бы решить, что она и сама толком не знает, от кого залетела. Еще в раннем детстве Миша обнаружил в себе странность – он носил фамилию матери. У остальных детей фамилии были отцовские. Сколько Миша мать ни расспрашивал, ничего внятного добиться не мог. И однажды просто потерял интерес к собственному происхождению.
– Это друг твоего дедушки тебя беспокоит.
– Мой дедушка умер.
Трубка затихла ненадолго.
– Я говорю про отца Васи, папаши твоего беспутного.
– Моего отца зовут Григорий, – возразил Миша.
Глупо утверждать, что твоего отца зовут Григорий только потому, что отчество у тебя Григорьевич. Миша понял это, еще не успев прозвенеть «и кратким» в конце имени предположительного родителя.
– Вася с Валентиной Степаном тебя назвали. В честь деда. В честь его деда. Он мне сам говорил. Вася был кобель и пьяница, разбежались они быстро. Валентина тебя от папашки огораживала, отчество тебе придумала. Я чего звоню: Вася лет пять как помер, и дед твой… – старик замолк. – Он мне велел найти тебя и дом перевести. Квартирка еще была, да Вася пропил. Мне недолго… Приезжай. К нотариусу надо.
С улицы доносился звон, хруст и грохот. В подъезде меняли окна, старые рамы сваливали в железный контейнер.
Всем этим словам, информации этой Миша не то чтобы очень удивился, а как-то растерялся весь. Рассыпался. Выходило, никакой он не Миша. Не Михаил Григорьевич Глушецкий, не очкарик-переводчик, у которого папа за морем, за границей, черт знает где, а Степан Свет, у которого папаша-алкаш в земле сырой. Миша-Степа снова подивился своей матери, ее умению хранить тайну, ее ощущению собственного права унести тайну в могилу.
Даже мелькнула мысль, не ловушка ли это. Нет ли у него тайных врагов, которым он не угодил на переговорах, ошибся с переводом, импорт с экспортом перепутал. Заманят в глухое место и убьют. Но разыгравшаяся фантазия не подкреплялась реальными фактами. Никаких врагов Миша припомнить не мог, никто к нему претензий не имел, а работать на переговорах, касающихся секретной информации, он сознательно отказывался.
Вечером в гости заглянула Катя. Возлюбленная. Любовница. Девушка. С Катей уже несколько месяцев. Принесла бутылку, стала что-то готовить. Миша теребил пальцы, отвечал невпопад.
– Так как тебе идея? – спросила Катя, ставя перед ним тарелку.
– Идея неплохая, но стоит подумать…
– О чем тут думать, буду тебе готовить каждый день, чего ты такой напуганный?
Миша очнулся: он совсем не понимал, о чем Катя говорила весь вечер и о какой идее спрашивает его мнения.
– Я люблю тебя и хочу просыпаться рядом с тобой. – Катя опустилась на пол, рядом с Мишей, положила голову ему на колени. Волосы рассыпались, сверкнула молния пробора. Катя посмотрела на Мишу снизу.