Чужая воля
Шрифт:
Александра Петровна захлопнула за собой дверь. Железные створки лязгнули как огромные стальные челюсти, как створки капкана. Когда-то собственная квартира казалась ей надежной пристанью, убежищем, но теперь нигде она не могла чувствовать себя в безопасности.
Романцова сбросила уличную обувь, нашарила тапочки… ей показалось, что она оставила тапки в другом месте. Неужели кто-то побывал здесь без нее? Страх побежал по позвоночнику холодным щекотным насекомым. Да нет, ерунда! Кто мог знать, кроме нее, этот адрес? Андрей? Андрей… Но он там, в маслянистой темной воде. Он больше не опасен.
Александра Петровна прошла на кухню, включила кофеварку. После крепкого кофе будет не заснуть, но она и так уже которую ночь не спит, а кофе придаст ей хоть немного сил… Она налила чашку густого темного напитка, поднесла ее к губам, и в это мгновение зазвонил телефон. Этот звук был таким неожиданным в тишине квартиры, так ударил по нервам, что чашка выпала из руки, кофе разлился по столу.
Романцова схватила трубку, поднесла ее к уху, но в трубке молчали. Ей показалось, что на том конце различается чье-то дыхание, но наверняка она сказать не могла – возможно, разгулялись нервы.
– Андрей? – спросила она, не выдержав долгого молчания. – Виктор?
Трубка безмолвствовала. Романцова швырнула ее на рычаг, схватилась руками за голову. Что с ней творится? Что за бред лезет в голову? С того света не протянута телефонная линия!
В голове нарастала пульсирующая боль, ставшая привычной за последние дни. Пульсирующая боль и шум, скрежет – будто огромный состав трогается с места, и вагоны с лязганьем пробуют сцепку. Александра Петровна подняла глаза, и ей показалось, что узор обоев, которыми была оклеена ее кухня, поплыл и переменился. Среди цветных пятен одно за другим всплывали лица – Андрей, Виктор, та рыжая женщина из Сосновки… Вдруг, оттеснив все другие, на стене возникло насмешливо улыбающееся лицо профессора Запольского.
– Чему ты улыбаешься, старый идиот? – вслух произнесла Романцова. – Надо мной смеешься?
Профессор не отвечал, только презрительно щурил глаза. Романцова зажала себе рот и в испуге огляделась.
– Боже мой, что происходит? Я сижу одна на кухне и разговариваю сама с собой… или с привидениями, что еще хуже…
Пульсирующая боль и скрежет в голове все усиливались, становясь невыносимыми. Александра Петровна выпила две таблетки анальгина, прекрасно зная, что они ей нисколько не помогут.
Снова зазвонил телефон.
Романцова смотрела на него, как на приготовившуюся к прыжку кобру, как на гранату с выдернутой чекой. Она не хотела брать трубку, но звонок за звонком ввинчивались в ее мозг, как электродрель. Не в силах дольше выносить эту пытку, Александра Петровна поднесла трубку к уху.
– Что вам нужно? – спросила она хриплым от страдания голосом.
– Что вы сделали с Марией? – вопросом на вопрос ответил глуховатый мужской голос на том конце провода.
– С какой… с какой Марией? – переспросила Романцова, холодея от страха и понимая уже о ком идет речь. – Ведь у ее… у нее никого не было?
– Никого… – как эхо отозвался мужской голос, – никого, кроме меня… И я ей не смог помочь, меня не было рядом… Что вы с ней сделали?
Романцова снова швырнула трубку и выскочила из кухни. Она не могла оставаться на месте, ею овладело болезненное беспокойство. Она немедленно должна была что-то сделать, дать выход этому беспокойству. Кто этот человек? Как он нашел ее? Откуда он взялся?
Он не мог ее отыскать, скорее всего, это не живой человек, а плод ее больного воображения, порождение ее мозга, измученного непосильными нагрузками и приемом проклятого препарата, такой же призрак, как лица на стенах кухни… Те, кто видел ее, все мертвы. Единственно внушала опасения та глупая баба с собакой, любовница немца… Только она может опознать Романцову, все остальные убиты, погибли и уже не смогут причинить вреда, а с той кретинкой надо разобраться…
Романцова лихорадочно носилась по квартире. Она оделась, взяла необходимые вещи и выбежала на улицу. Махнув рукой первому попавшемуся частнику, она произнесла:
– К Сосновскому парку.
Она не видела улиц, по которым вез ее частник, полностью погруженная в свои внутренние дебри, в страх и беспокойство. Она не заметила, что от самого ее дома их машину преследует белая «восьмерка» – обычная профессиональная осторожность полностью изменила Александре Петровне. Водитель с опаской косился на странную пассажирку с лихорадочно блестящими глазами, которая бормотала что-то, разговаривая сама с собой. Водитель посчитал ее наркоманкой, довез до Сосновки, получил деньги и уехал быстрей, от греха подальше. Когда машина скрылась из виду, Александра Петровна огляделась и увидела, что ее высадили у дальнего края парка, и теперь придется пересечь Сосновку, чтобы оказаться у нужного дома.
Она углубилась в парк, безотчетное беспокойство гнало ее вперед, она шла очень быстро, не разбирая дороги, иногда сходя с аллей и тропинок, продираясь прямо сквозь кусты. Запыхавшись от быстрой ходьбы, Романцова вышла из зарослей на большое открытое пространство. Перед нею стоял старый деревянный дом с башенкой, окруженный высоким забором. Сзади послышались шаги, кто-то шел, как она, продираясь прямо через кусты. Страх снова охватил все ее существо, она заметила обострившимся от страха зрением, что одна из досок забора отодвигается, и протиснулась внутрь. Шаги преследователя звучали ясно за забором. Романцова решила спрятаться в доме, но окна и двери были заколочены досками крест-накрест. Александра Петровна боязливо огляделась и заметила невдалеке от крыльца небольшое открытое подвальное окошко. Рядом валялась оторванная ставня.
Из-за угла дома показалась мужская фигура. Романцова подбежала к открытому окну, но лезть в него побоялась – подвал казался темным и глубоким, а еще ей страшно было повернуться к преследователю спиной. Она остановилась, повернувшись лицом к нему, безвольно ожидая встречи с неизвестным. Это был высокий плечистый мужчина средних лет. Длинное энергичное лицо его – из тех, которые в шутку называют лошадиными, – не портила трагическая складка у рта и коротко стриженные седые волосы. Приближаясь к Романцовой, он посмотрел на нее, как на ядовитое насекомое, и задал тот же вопрос:
– Что вы сделали с Машей?
Романцова вспомнила, что, лихорадочно собираясь, она взяла с собой пистолет и ощутила в кармане его успокаивающую тяжесть. Переведя дыхание, она вынула пистолет из кармана и подняла трясущейся рукой. Мужчина же не обратил на оружие никакого внимания. Он не сводил с Романцовой полных горячего страдания глаз и повторял:
– Что вы с ней сделали?
Романцова не могла смотреть ему в глаза, это причиняло ей невыносимую физическую боль. Отведя взгляд, она неслышно проговорила: