Чтение онлайн

Я ожидал услышать от Него много важных слов. Сейчас это было особенно важно. «Я люблю тебя. Я скучал по тебе». Но Он лишь улыбнулся мне обнажив белые зубы белый оскал волка и Он сказал: «Я прощаю тебя Люсиус я прощаю тебя».

Ваши руки стучали по мне били меня и ваше электричество пронизывало мое тело но вы не могли посягнуть на мое сердце ибо оно уже принадлежало другому. Он растопырил пальцы как звезду как знак и я пошел к нему «Я уже иду я уже близко».

«Подожди меня».

– Я бы не стал вызывать вас к себе в воскресенье, – начал Койн, – но мне показалось, вам следует знать… – Он закрыл дверь своего кабинета, чтобы сохранить конфиденциальность. – Люсиус ДюФресне умер вчера ночью.

Я медленно осела в кресло напротив его стола.

– Как?

– От пневмонии, вызванной СПИДом.

– Шэй уже знает?

Начальник тюрьмы покачал головой.

– Нам кажется, сейчас не лучшее время для подобных известий.

Имелось в виду, понятно, следующее: Шэй и так находится под особым наблюдением за попытки размозжить себе башку, незачем лишний раз его огорчать.

– Он может узнать об этом из своих источников.

– Верно, – согласился Койн. – Над сплетнями я не властен.

Я вспомнила, как репортеры превозносили излечение Люсиуса.

Интересно, что теперь скажет общественность? Если Шэй не Мессия, значит – по умолчанию – всего лишь убийца.

– И вы просите меня сообщить плохие новости.

– Как вам будет угодно, мисс Блум. Я позвал вас сюда лишь затем, чтобы передать вот это. – Он полез в выдвижной ящик стола и извлек оттуда запечатанный конверт. – Мы нашли это в личных вещах Люсиуса.

Конверт из манильской бумаги был адресован отцу Майклу и мне. Почерк был неровный, буквы путались и налезали одна на другую.

– Что это?

– Я не вскрывал его, – ответил начальник тюрьмы.

Я отстегнула бумажный клапан – и в первый миг мне показалось, что я смотрю на журнальную рекламу, настолько точно были прорисованы все детали. Но, приглядевшись, я поняла, что это обычная картонка и покрыта она не масляной краской, а акварелью и тушью.

Картина была копией «Преображения» Рафаэля: я узнала ее благодаря лекциям по истории искусства, на которые ходила ради симпатичного преподавателя. Высокий, анемичный парень с резко очерченными скулами, он всегда носил лишь черное, курил гвоздичные сигареты и записывал цитаты из Ницше на тыльной стороне ладони. И хотя на живопись шестнадцатого века мне было, по большому счету, наплевать, свою «пятерку» я получила, до того сильно мне хотелось его впечатлить. Впрочем, совсем скоро я узнала, что он живет со своим любовником по имени Генри.

«Преображение» считалось последней работой Рафаэля. Ее, незавершенную, закончил кто-то из учеников. В верхней части был изображен Иисус, взмывающий над горой Фавор с Моисеем и Илией. Внизу изображалось чудо одержимого мальчика – он ждал Иисуса в компании апостолов.

Копия Люсиуса ничем не отличалась от тех слайдов, что показывали нам в полумраке лектория. Однако стоило присмотреться – и вы бы увидели, что у Моисея были мои черты, а лицо отца Майкла стало лицом Илии. На месте одержимого мальчика Люсиус нарисовал автопортрет. Над Фавором же парил, запрокинув голову, Шэй.

Я осторожно вложила картину обратно в конверт и подняла взгляд на Койна.

– Я бы хотела встретиться со своим клиентом.

В конференц-зал вошел Шэй.

– Вердикт уже огласили?

– Пока нет. Выходные еще не закончились. – Я сделала глубокий вдох. – Шэй, у меня для тебя плохие новости. Ночью умер Люсиус.

С лица его мгновенно схлынула краска.

– Люсиус?

– Мне очень жаль.

– Он же… шел на поправку.

– Похоже, что нет. Так просто казалось. Ты думал, что помог ему, я знаю… Ты хотел ему помочь. Но пойми, Шэй, это было невозможно. Когда вы познакомились, он уже умирал.

– Я тоже, – сказал Шэй.

Он нагнулся вперед, как будто горе давило ему в спину тяжелой рукой, и разрыдался. И тут я поняла, что пропала. Ибо, если разобраться, отличие Шэя от всего остального мира было не настолько глубоким, как родство. Да, волосы у меня были причесаны и я могла нанизывать слова на нитку внятного предложения. Да, меня не обвиняли в убийстве. Но если бы мне сказали, что мои единственный в мире друг покинул этот мир, я бы тоже упала на колени и залилась слезами.

– Шэй… – растерянно пробормотала я. Почему никто так и не подобрал слов, способных утешить убитого горем?

– Не трожь меня! – прорычал, сверкая глазами, Шэй.

Я успела уклониться в последний момент, когда кулак его пронесся мимо моего лица и врезался в двойное стекло, отделявшее нас от дежурного надзирателя.

– Он не должен был умереть! – взвыл Шэй.

Кровь закапала на тюремную робу, оставляя красную дорожку сожаления. На помощь примчалась целая армия надзирателей, которые скрутили его и потащили в госпиталь накладывать швы, тем самым лишний раз подтверждая, насколько он уязвим.

Однажды на школьном уроке полового воспитания учительница открыла нам прискорбный факт: не все будут развиваться так быстро, как некоторые наши одноклассники. Я, девочка, у которой объем талии превосходил объем учительской груди, уже и сама усвоила этот урок; усвоила его и Шерил Отенски, у которой первая менструация началась в шестом классе, в аккурат на школьном собрании, куда ей «посчастливилось» надеть белые брюки. «По-немецки это называется Tiefblume – поздние цветы», – сказала учительница, и сходства с моей фамилией оказалось достаточно, чтобы меня дразнили Поздним Цветком еще целую неделю. Маме я сказала, что больна бубонной чумой, и три дня отказывалась вставать с постели, большей частью мечтая о том, какой приятной станет моя жизнь лет через десять-пятнадцать и как бы скорее туда перенестись.

После встречи с Шэем искушение повторить эту выходку было чрезвычайно сильным. Интересно, а если я просплю оглашение вердикта, истцу автоматически зачтется проигрыш?

Однако, вместо того чтобы ехать домой, я неожиданно для самой себя очутилась у входа в больницу. Ощущение было такое, будто меня иссекли алебардой, а значит, мне требовалась медицинская помощь. Хотя едва ли найдется в мире врач, которому под силу излечить увидевшего свет скептика. Я уже не могла сохранять эмоциональную дистанцию со своим клиентом. Дело уже не в смертной казни в США, как я полагала прежде. И не в моей юридической карьере. Дело было в том, что человек, сидевший рядом со мной, человек, чей запах я узнавала (шампунь плюс хозяйственное мыло), человек, говоривший знакомым голосом (грубым как наждачная бумага, с камнепадом слов), – этот человек скоро умрет. Я плохо знала Шэя Борна, но это не означало, что, расставшись с жизнью, он не оставит в моей жизни разверстую дыру.