Чтение онлайн

Хотелось думать о Смурове плохо: неудачник, ввязался в политику, сейчас не может выпутаться, поэтому и брюзжит.

Никита с радостью встретил Коверзнева и ещё с большей радостью выслушал, как он отчитал Смурова. «Надо быть дураком, думал Никита, чтобы не понять Валерьяна Павловича. Конечно, какое дело человеку до миллионов других, когда он сам себе помочь не может? Действительно, стань Никита инвалидом, как пророчит Тимофей Степанович (тьфу–тьфу!), поможет ему тогда революция?..»

Коверзнев волновался, кричал на Смурова. В конце концов он вскочил, поправил у зеркала свой бант, приказал Никите одеваться.

Вечерело; над Немецким и Армянским кладбищами тяжело кружили галки; за деревьями садилось огненное солнце; фабричные дымы висели в воздухе неподвижно.

Коверзнев шагал, заложив руки глубоко за спину, играл тростью, ворошил ногами сухие листья, насвистывал. На перилах мостика через Смоленку сидели мальчишки. Увидев Никиту с Валерьяном Павловичем, они ринулись навстречу к ним с криками. Никита подхватывал их на руки, хлопал по плечу, называл по именам.

Когда свернули на Малый проспект, Коверзнев спросил отрывисто:

— Помнишь Леонида Арнольдовича Безака?

Никита припомнил длинную сухую фигуру художника, с которым познакомился в день приезда в Петербург.

— Да.

— Идём к нему. Он тебя звал. Вся семья — твои поклонники. У них бывают интереснейшие «пятницы». Собираются художники, писатели, артисты. Один раз была даже великая княгиня. Сегодня там медиум Цайтоллос. Это такой человек, который разговаривает с потусторонним миром, с душами умерших.

У Никиты от удивления открылся рот, Коверзнев же продолжал:

— Это, конечно, обман. Однако многие заверяют, например сам Леонид Арнольдович, — и, потянувшись к Никитину уху, шепнул: — Царь с царицей верят. Это по их желанию приехал в Россию Цайтоллос.

Сообщив это, Коверзнев засвистел. До самой Пушкарской он насвистывал два мотива. Никита знал оба: «Ой–ра» и «Трансвааль».

Дом был огромный, серый. С лёгким шипением скользил лифт, тянул за собой резиновую кишку. Никита не привык к этой штуке, но стоял невозмутимо — знал, что их прокатит лифтёрша, а если она останется внизу, Валерьян Павлович расправится сам с замками и кнопками.

Когда поднимались, он отсчитывал этажи, заглядывал через голову Коверзнева и лифтёрши на просторные лестничные площадки.

Стоп. Клац! — щёлкнула металлическая дверца. Коверзнев впился пальцем в кнопку электрического звонка. Дзинь,

— Гав–гав–гав, — залилась за дверью собака.

— Шантан, фу! — распахивая дверь, отпихивая собаку, говорил длинный Безак. — Валерьян Палыч, душка! Молодцы, что пришли раньше гостей. Дорогой чемпион! Рад вашему приходу. Девочки, Юрик! Пришёл ваш долгожданный Сарафанников!

Коверзнев сунул трость горничной, фамильярно потрепал её по щеке, наклонился над рукой стройной гимназистки, шутливо поцеловал ладонь её сестре, пошёл с распростёртыми объятиями навстречу хозяйке.

Никита старался держаться с достоинством, поклонился девушкам, пожал руку художнику, похлопал по спине Юрика.

Юноша провёл его в свою комнату. В ней было два больших красно–коричневых книжных шкафа, на полу лежала медвежья шкура, над кроватью висело ружьё, над ним — оленья голова с ветвистыми рогами и старинная картина в золотой раме, такая тёмная, что на ней ничего нельзя было рассмотреть. Всё говорило о состоятельности и вкусе родителей, и лишь постель была заправлена грубым больничным одеялом.

Юноша торопливо забросил на шкаф рулон чертёжной кальки, задвинул под кровать гантели, попросил:

— Садитесь, пожалуйста, Никита Иванович.

Никита покосился на стулья. Они почему–то были покрыты белыми накидками, и кто знает, может быть, надо убрать эти накидки, чтобы сесть? В оправданье сказал:

— Спасибо, не устал, — и пошутил: — Борцу сидеть вредно — мышцы оплывают жиром.

Подошёл к шкафу, по слогам, про себя, с трудом прочитал мудрёные названия: «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Тиль Уленшпигель», а рядом и совсем что–то не по–русски. Никита опять не подал вида, что это ему в диковинку. Однако из–за молчания испытывал неловкость. Чтобы побороть её, спросил, кивнув в сторону кровати, под которой лежали гантели:

— С гантелями возитесь?

Юрик покраснел и объяснил:

— Борцом мечтаю быть.

Никита критически оглядел его узкие плечи, сказал, сам удивившись своему самоуверенному тону:

— Надо очень заниматься. Очень.

В комнату стеснительно вошли девушки, замерли у дверей, с восхищением глядя на Никиту.

Тот, испытывая чувство неловкости, взял со стола два альбома. В одном оказались марки, в другом — вырезки о борцах. Листая второй альбом, Никита начал пересказывать анекдоты, сообщённые в своё время Коверзневым, добавляя к ним то, что видел своими глазами. Рассказывая, удивлялся тому, что говорит складно и интересно От этого появилась уверенность, хотелось только сесть. «Нелепо уж больно торчу я посреди комнаты». Но никто не садился, и он так и не узнал, убираются накидки со стульев или нет.

Выручил хозяин. Он вбежал в комнату, одёргивая фрак, поправляя бантик. Никита подумал, что Безак похож на кузнечика.

— Никита Иваныч, — говорил он отрывисто, с короткими паузами, — видел, видел я, как вы положили знаменитого Стерса… И схватку с Вахтуровым видел… Этакий медведище… Ничья с ним — почётнее всякой победы…

Говоря это, он подталкивал Никиту в гостиную, где уже собрались гости.

Никита обрадовался полумраку; в свете свечей он разглядел Коверзнева, сидящего с какой–то красавицей, и хозяйку. Остальные были незнакомы.

Леонид Арнольдович подводил Никиту к каждому из присутствующих, выкладывал сразу десяток комплиментов в адрес борца, жестикулировал, подмигивал, поднимал указательный палец; в его речи всё время слышалось: «о!», «ах!», «знаменитый», «известный».

Гости жали руку Никите, восхищались его плечами, силой рукопожатья, ростом.

Шумной толпой все направились в столовую; там много ели и пили, и Никита, прежде чем взять вилку или нож, поглядывал на соседей, проверял, то ли он делает. Из–за этого он не наелся, но зато был рад, что не уронил себя ни в чьих глазах. За столом много говорили о театре, о музыке и картинах, но стоило выбритому старику сообщить о Вырубовой и о том, что она с Алисой предаётся какому–то «лесбийскому пороку», как хозяин застучал ножом по бокалу и предупредил: