Чтение онлайн

Никита снова бросается на быка, ломает его шею, выгибает морду, но всё бесполезно.

Толпа грозно кричит, раздаются позорные для спортсмена реплики. Но разве он может ждать чего–нибудь другого от мясников с Охотного ряда и завсегдатаев московских трактиров? Злость наполняет Никиту, он готов победить хотя бы ценой своей жизни, но снова и снова летит на грубые доски сцены и чувствует, как иссякают его силы.

Но — чёрт возьми! — и зверь ведь должен устать не меньше! Ещё одно усилие! Никита становится на колено, пригибает ненавистную морду всё ниже и ниже, бык склоняется, стонет, кровь течёт из его ноздрей, и вдруг падает — медленно, тяжело.

Люди замерли. А через мгновение шквал аплодисментов обрушился на Никиту. На сцену лезут люди, хватают его на руки, поднимают над головой, начинают качать.

Раздаются крики: «Браво!»

От этих криков слёзы выступили на глазах Никиты, он пожимал протянутые руки, кланялся, благодарил.

Сопровождаемый толпой, пошёл к Александрову.

Гнев и ненависть поднялись у него в груди. Он задыхался:

— Из–за вашей жадности я чуть не погиб… Мы же договорились, что быка сменят…

Сдвинув цилиндр на затылок, раскачивая богато украшенную монограммами трость, Александров произнёс:

— Позвольте? Кто вам сказал, что мы обещали менять быка? А? Этак себе бы дороже вышел аттракцион.

Никита растерялся от этой наглости, сказал неуверенно:

— Мы же договор подписали…

— Вот именно. Но откуда вы взяли, что в договоре есть такой нелепый пункт?

Никита достал свой договор — действительно, никаких оговорок там не было. Напряжённо соображая, как же это могло случиться, сказал, насупившись:

— Давайте мне деньги. Не желаю я у вас больше выступать… Обманщики вы…

— Помилуйте, мой дорогой! Какие деньги? Раз вы отказываетесь выступать до конца, это вы должны платить неустойку.

— Вы же меня обманули… с быком–то… Я бы не стал просить, да в гостинице задолжал… Заплатите, что положено за сегодняшнюю борьбу, и я уеду из Москвы… Не проживу я здесь… Тут всё у вас обман да искплуатация…

— Вы что, молодой человек? Хотите к мировому, что ли? Неустойку–то вы должны платить…

Пришедшие с Никитой люди хмуро глядели на Александрова, один из них сказал:

— Обманывать не годится. Этого бог не простит.

Другой поддержал:

— Человек жизнью рисковал.

— А вам какое дело? Как вы сюда попали? Полицию прикажете позвать? Прошу освободить помещение… Позовите пристава! — крикнул Александров служителю.

Никита, не глядя на него, сказал горько:

— Чего с ним, с буржуем, говорить. Он лучше задавится, да не отдаст. Пошли отсюда.

Он накинул пальто и, не застёгивая его, вышел.

Народ встретил его приветственным гулом.

— Братцы! Обманули человека, не заплатили денег, а он шкурой своей рисковал… У него за фатеру платить нечем! — объяснял вышедший с Никитой парень в суконной фуражке.

Все взволновались, зашумели. Какой–то мужчина в синих очках, в потёртом пальто с плюшевым воротником, выслушав рассказ, предложил:

— Господа! Господа! Мы обязаны собрать деньги господину Сарафанникову. Нельзя же человека оставлять в беде. Все мы видели, чего ему стоила эта победа…

— Да не надо совсем этого, — смутился Никита.

— Господа! Кто желает помочь? Кто сколько может… Давайте только организованно.

Парень снял суконную фуражку:

— Давайте сюда!

Никите хотелось выхватить фуражку из его рук, нахлобучить на его голову, сказать, что он не умрёт без этих денег, но он стоял и, как казалось ему, глупо улыбался. К счастью, над манежем выключили свет, что вызвало новый поток брани в адрес Александрова. Потом всё успокоились, и над толпой только раздавались возгласы:

— Рубль даю!

— Эх, была не была, одново живём! Бери трёшку!

— Да зачем так? Зачем? — приговаривал растроганный до слёз Никита, дёргая парня с шапкой за полу, но тот отмахивался, посмеивался. А через некоторое время воскликнул:

— Стой, хватит. Считал я; лишнего тоже ни к чему.

Народ не расходился, раздавались шутки, смех. Парень долго пересчитывал деньги, потом скомкал их, стал совать в Никитины карманы.

— Бери, на двадцать один рубль лишка собрали. Двести семьдесят один карбованец! Промахнулся я малось.

— Зачем, зачем столько? — растерянно говорил Никита. — Я и с Александрова бы больше полсотни не взял…

— Держи, выпьешь за наше здоровье.

— Да непьющий я… Борец… Нельзя мне…

— Ничего, для ради такого случая можно… А то нас пригласи… Да шутю, шутю я.

Толпа редела, люди расходились в разные стороны; наконец Никита остался один, спустился к реке, опёрся на решётку, но ничего не видел — слёзы стояли в глазах. Думал: «Вот бы рассказать об этом Донату с Локотковым… Всё–таки — люди хорошие… И их больше, чем плохих…»

Весна 1914 года в Петербурге представлялась Коверзневу пиром во время чумы. Всё, что происходило за стенами его квартиры, было страшно, и он старался не выпускать Нину из дому — хотел уберечь её от этих ужасов. Люди того круга, в котором он вращался последние два года, с неистовством одержимых стремились не думать о надвигающейся катастрофе. Одни сломя голову бросались в биржевые комбинации, чтобы вечером повеситься на подтяжках, привязанных к спинке кровати. Стремительные авто увозили других к роскошным женщинам, любовь с которыми кончалась спринцеванием или ледяной водой Фонтанки. Опиум и карты увеличивали число самоубийц. Предсмертные проклятия и сухие щелчки выстрелов заглушались больными звуками танго, и те, кто ещё не нашёл своего конца, в исступлении обнимали худые обнажённые спины женщин под плач скрипок и завывание флейт. Приближение конца чувствовалось во всём. Его воспевали поэты и художники, напоминая со страниц ярких журналов о том, что выхода нет.