Чтение онлайн

Кстати, эта самоуверенность очень облегчала задачу преследователя, держась на определенном расстоянии от преследуемого он мог без особых усилий удерживать его в поле зрения, ничуть не рискуя сам попасться ему на глаза.

Когда де Труа переплыл реку, он впервые подумал о том, что собственно не знает, зачем он гонится за этим человеком. Сражение там под Хиттином, и Саладин и де Ридфор, и само противостояние Запада и Востока, христианского и мусульманского мира, вдруг потеряло свою насущность и остроту, как будто воды Иордана промыли глаза его души и реальные размеры событий и предметов ему стали внятны.

Так зачем он гонится за этим человеком? И что он знает о нем? Например, что брат Гийом хотел его убить, и, быть может, до сих пор этого хочет. А по естественным людским законам такой человек сам заслуживает смерти. Так значит направляясь к его повозке там в обозе у Хиттинской долины, он хотел убить его? Это было не исключено, но не это было главным. Неожиданное бегство брата Гийома явилось для него большим облегчением, дав понятный и непосредственный стимул к действию. Чтобы он делал там над его трупом? Куда бы направил стопы, похоронив его? Жизнь бы пересохла, как мелкая река в июле. И теперь, имея все возможности быстро догнать карабкающегося вверх старика — в свои сорок восемь лет брат Гийом казался де Труа стариком, — он всячески откладывает этот момент. Надо быть честным с собой, он словно боится его догнать. Или растягивает некое удовольствие. Или надеется, что он его куда-нибудь приведет. Куда? О как бы он хотел, чтобы у него были хоть какие-нибудь ожидания, если бы он знал чего бы он хотел хотеть!

За время совместного путешествия в католической армии де Труа растратил часть своего мистического уважения к брату Гийому, уж слишком обыденным и обыкновенным тот выглядел во время него. Почти сумел разочаровать. А может быть специально это делал? И это несмотря на два разговора в подземелье и на башне, несмотря на случай в госпитале св. Иоанна. Аргументы памяти быстро бледнеют в присутствии аргументов реальности. Даже самые трезвые и опытные люди пасуют в таких ситуациях. Он был уже готов пожалеть об изувеченных пытками людях — хоть вряд ли, я думаю, был способен пожалеть хоть кого-нибудь. Комическая история с сарацинским лазутчиком лишь усугубляла бессмысленность и двусмысленность положения. И тут такой подарок судьбы — бегство. Целеустремленное. Самоуверенное, без малейших попыток замести следы.

Через несколько часов неустанного карабканья, насквозь промокшая одежда высохла. Стало даже жарко. Выглядывая из-за очередного валуна де Труа искал взглядом белую рубаху брата Гийома и неизменно находил ее там, где рассчитывал отыскать. Монах, несмотря на свой зрелый возраст, двигался неутомимо и равномерно. Де Труа был вдвое моложе его, но довольно скоро стал ощущать, что погоня перестает быть приятным приключением. Обувь постепенно приходила в негодность, на руках появились царапины и ссадины, под ногтями занозы.

Что может искать в этих горах человек, уже достигший заветной своей цели. Причем цели громадной, хотя может быть и низкой, как сказал бы правоверный христианин. Интересно, как отреагировал бы лев ислама Саладин, если бы ему объяснили, что все происходящее, и его блистательная победа в том числе, дело рук одного голубоглазого монаха, карабкающегося между выветрившимися валунами, по направлению к чахлой, кривой сосне, венчающей никому не известный и ненужный уступ, затерянный среди никак не называющихся горных отрогов.

Вероятно де Ридфор сражался как лев, геройство и его собственное и всех тамплиеров будет воспето. Вероятнее всего он даже искал смерти, дабы вырваться из замкнутого круга плененной воли. Но самое страшное для него и таких как он, то, что выхода нет. Благородное незнание ничуть ему не помогло. Он погиб бы даже если бы кинулся в бой, будучи уверен в своей победе. Также, как погибли все те рыцари, что пошли за ним. Граф де Ридфор, оказывается не принадлежит к числу людей, которым суждено прожить не предначертанную жизнь. Де Ридфор подошел вплотную к порогу за которым начинается то, что невозможно описать, но не смог этот порог переступить и предпочел повернуть назад. Даже смерть в кавалерийской атаке, понятная человеческая смерть, показалась ему ближе, чем то что могло ожидать за этим порогом. Ледяное дыхание сочащееся сквозь высокие двери отпугнуло его, и нестерпимый свет, сопутствующий этому дыханию не смог заворожить.

Брат Гийом остановился на вершине небольшого перевала, его маленькая фигурка отчетливо рисовалась на фоне большого замысловатого облака. Он оглянулся, то ли затем, чтобы окинуть взором проделанный путь, то ли его кольнуло слово «вечность», мелькнувшее в этот момент в размышлениях преследователя. Де Труа, разумеется, был настороже. Он наблюдал за своим тяжело дышащим врагом сквозь крону небольшой елочки, выросшей прямо из виска округлого камня, как Афина из головы Зевса. Фигура монаха не понравилась де Труа. Она была слишком изможденной и растерянной. Не физически изможденной, это было бы естественно — бегать по горам дело утомительное. В фигуре этой была неожиданная неуверенность. И преследователь испугался.

Ночь де Труа провел в расщелине, которую утеплил ветками, мхом, содранным с близлежащих камней. Ночлег преследуемого был уютней — он позволил себе развести костер. Лишнее доказательство того, что он не боялся погони.

Встав от сна монах повел себя странно, другими словами, он вдруг стал путать следы. От его равномерного, уверенного движения не осталось и следа. Он вдруг сворачивал на юг и некоторое время шел в этом направлении, потом, опять-таки вдруг, замирал на месте и, после минутного размышления, поворачивал на запад. Но и запад ему быстро надоедал. Он забирался на высокое дерево и долго оглядывал окрестности. Потом спускался вниз и двигался снова строго на восток. Но через две сотни шагов, останавливался вновь и сызнова принимался за пытливое обозрение окрестностей, результатом чего было движение в направлении строго противоположном первоначальному. Де Труа не всегда удавалось вовремя и адекватно отреагировать на эти виражи и пируэты. Однажды брат Гийом прошел всего лишь шагах в пятнадцати от него, притаившегося за широким кедровым стволом.

Что случилось, спрашивал себя преследователь? Что-то он почувствовал? Но эта суета все меньше напоминала попытку скрыться. Скорее он был похож на человека что-то напряженно ищущего. Что он может искать, какой-то тайник, пещеру, уводящую в таинственные подземелья?

Де Труа удвоил осторожность, он почувствовал, что развязка близка, брат Гийом привел его вплотную к тому месту, где должны состояться решающие события. Только вот, что особенного может быть здесь в этих диких, богом забытых местах. Ни одного человеческого следа за два последних дня, и даже зверья, как будто, меньше, чем можно было ожидать.

Между тем, судорожные метания брата Гийома продолжались. На преследуемого было жалко смотреть. Он совершенно выбился из сил, и метания его стали абсолютно неосмысленными, так ведут себя еще слепые щенки. Могло показаться, что он попал в невидимый лабиринт. Он по несколько раз проходил по одним и тем же тропинкам, взбирался на одни и те же камни. Он словно упирался в одни и те же невидимые тупики и натыкался на одни и те же невидимые стены.

Де Труа удобно утроившись на господствующей над картою этого «лабиринта» скале, наблюдал за этой эфемерной схваткой. Он ощущал размеры отчаяния, испытываемого этим человеком и, странное дело, не ощущал никакого злорадства. Скорее даже что-то напоминающее сочувствие шевелилось в беспросветной душе преследователя.