Чтение онлайн

— Пообронил где-то, — неуверенно ответил отец Марк. Конечно, такой ответ не мог удовлетворить отца Мельхиседека. Кроме того и сам голос говорившего звучал лживо. Ничего же более убедительного в голову не приходило.

— Ты мне лжешь! — прохрипел старик, впиваясь острыми пальцами в плечо своему преемнику.

— Пообронил, пообронил где-то, — продолжал тупо повторять отец Марк и каждое следующее слово звучало менее убедительно, чем предыдущее.

— Кто ты такой, отвечай мне?!

В голове отца Марка-Анаэля крутился бешеный вихрь, он пытался сообразить что ему делать. Если этот сумасшедший старик хоть одно слово скажет де Труа, то все рухнуло.

— Кто ты, ирод, отвечай?! — голос старика становился все громче, и тогда отец Марк почти инстинктивно, охватил его свободной рукой за горло и изо всех сил сжал кадык. Последнее, что успел прошептать умирающий священник, было слово, похожее на «дьявол».

Он еще некоторое время после этого бился бессильным телом в руках своего наследника. Сдавливая ему горло отец Марк неотрывно смотрел на группу беседующих господ. Не дай бог кому-то из них придет в голову обернуться. Отец Марк покрылся мертвецким потом, даже рука, душившая наблюдательного старика, сделалась мокрой.

Не дай бог, обернуться!

Отец Мельхиседек последний раз дернулся и сделавшись вдруг много тяжелее, повис на плече у своего убийцы. Тот, помедлив еще секунду для страховки, убрал руку с его горла. И только в этот момент шевалье де Труа посмотрел в их сторону.

— Спасибо, господи, — искренне прошептал отец Марк и изо всех сил помахал рыцарю рукой. Тот сразу же, почуяв неладное, подбежал, задыхаясь.

— Он попросил проводить его в церковь, — но вдруг стал задыхаться, торопливо и потрясенно объяснил отец Марк. — Сердце не выдержало. Он хотел умереть, стоя на коленях во время молитвы.

Голова отца Мельхиседека была опущена на грудь и белых следов от убийственных пальцев видно не было…

— Отнесем его в дом, — прошептал отец Марк.

— Но он, — по щекам шевалье де Труа текли слезы, — он же хотел в церковь.

— Туда можно вносить только омытое тело.

— Его душа всегда была омыта святым духом, — сказал рыцарь и слезы из его глаз потекли еще пуще.

— Мой отец был родом из лангедокских Труа, а матушка была дочерью весьма небогатого рыцаря из свиты герцога Бургундского. Ни родовитостью, ни положением она никак не могла равняться с отцом. Это был брак по любви, и поэтому вызвал раздражение среди отцовских родственников. Разрыв этот продолжался до самой смерти моих родителей, последовавшей в прошлом году. Как и следовало ожидать, неприязнь отцовских родственников распространилась и на меня, они относились ко мне как к бастарду. Ненависть к Бургундии и бургундцам застила им глаза. Они начали ходатайствовать перед королем Филиппом-Августом о лишении меня ленных прав. И сколь беззаконным ни было это ходатайство, они не оставляли своих намерений. И тогда я отчаявшись, потеряв родителей, горячо любимых мною, гонимый злобными преследованиями родственников, решил покинуть Францию и отправиться за море. Еще при парижском дворе я был посвящен в рыцари, и в сердце моем воспылало желание отдать несчастную жизнь мою какому-нибудь благому делу. Я узнал, что палестинским государям всегда требуются воины, ибо год от года сарацинский натиск нарастает. Но прибыв на место я увидел, что жизнь здешняя по большей части пребывает в сонном запустении. Мне хотелось действия, героического и немедленного. Я узнал, что только орден храма Соломонова ведет с сарацинами непрерывную и беспощадную борьбу, никакими перемириями не прерываемую, даже когда объявлен мир между королем Святого города и султаном Вавилонским.

Разумеется, я поспешил обратиться в капитул ордена с просьбой о зачислении меня в престижные ряды воителей за веру. Я и происхождением своим, и всем прочим вполне мог претендовать на честь быть принятым. Мне отказали, но предложили, сообразно с существующими правилами, выдержать годичное послушание. Мне надлежало немедленно удалиться из столицы в место, по возможности пустынное, и там предаваться очищению помыслов с помощью молитвы и поста. А также совершенствованию воинских навыков… Поначалу и тут сыграла роль моя молодость, я хотел обидеться и обратиться к иоаннитам, ибо те предлагали мне свой плащ сразу, но, подумав, решил не спешить. Во-первых, меня ничуть не привлекала роль больничного сидельца. Я рассчитывал наносить раны (врагам), а не врачевать их, а во-вторых, я узнал, что испытательный срок у храмовников вещь обычная, и ничуть не унизительная даже для самых родовитых претендентов, и избавлены от нее разве только особы королевской крови. И вот я здесь.

Была, кстати, и еще одна причина, по которой мне все равно пришлось бы ждать вступления в орден — денежный взнос. С собою я взял денег не слишком много, мне пришлось посылать за ними за море, домой. С их получением тоже произошла заминка, мои лангедокские родственники соглашались мне выслать нужную сумму только в обмен на мои тамошние владения. Переписка заняла немало времени. Лишь в ближайший месяц я жду поступления необходимых мне денег.

Отец Марк слушал юношу с самым безучастным видом, но внутри у него все пело от радости. Шесть недель ушло на то, чтобы приручить капризного юношу. Несмотря на пожелание умирающего отца Мельхиседека, он не слишком тянулся к новому духовнику. Визиты его были крайне редки, а исповедь представляла собой набор общих слов. Отец Марк, боясь спугнуть юношу, не торопил его, не старался прямолинейными ударами расколоть щит недоверия, который тот счел нужным поднять между ними. Время уходило, но ключ к рыцарскому сердцу так и не удавалось подобрать, хотя было видно, что на сердце этом лежит камень, и шевалье хотел бы спихнуть его оттуда, то есть поделиться своими тайными сомнениями.

Зима кончилась, раскисла земля, воздух все более терял хрустальную зимнюю прозрачность и становился как бы одухотвореннее. Оживились воды в ручьях, и в лесах все чаще стало разноситься птичье пение. Вот-вот должны были лопнуть первые почки и поразить мир возобновленной зеленью.

Стало заметно, что юноша не просто томится под грузом невысказанного, а просто уже изнывает от желания исповедаться. Нужен маленький толчок, чтобы рухнула плотина подозрительности.

И однажды отец Марк придумал.

Обычно, он поджидал появление де Труа сидя дома, возясь по хозяйству, или прибирая в церкви. Отказавшись от прислуги, он должен был все это делать сам. Прихожан к этому времени он всех распугал своим звериным видом и, таким образом, никто не тревожил его выжидательного одиночества.

При появлении духовного своего сына, отец Марк оставлял мирские свои заботы и они приступали к дежурной своей беседе, равно чувствуя ее неполноценность. Отец Марк догадался однажды, отчего шевалье де Труа так скован — он не видит в нем священника. Так женщине трудно раздеться перед незнакомым мужчиною до тех пор, пока ей не скажут, что это врач.

В тот день он высмотрел конную фигуру загодя, еще с колокольни. Быстро облачился в уже приготовленные одежды — альбу, льняное одеяние до щиколоток с узкими рукавами, прихваченное на боках поясом и гумерал, называемый также амикт, четырехугольный полотняный платок, на двух углах которого имеются специальные шнурки — это первое литургическое покрывало, одеваемое под альбу, — затем последовала очень длинная и узкая епитрахиль, шитая отцом Мельхиседеком под свою фигуру. Затем последовал паллиум — круглая часть ризы, которая закрывает плечи и спину. Спереди и сзади с нее свисали длинные ленты и, наконец, сама риза, облачение, одеваемое поверх альбы. На голову отец Марк одел пилеолус черного цвета.

Все это отец Марк отыскал в сундуке бывшего настоятеля. Почему грабители пощадили эту часть церковного имущества? Уж больно затрапезным и нищим видимо показалось оно им.

Когда де Труа приблизился к храму, то увидел необычную картину: горят внутри свечи и в пустой церкви служит одинокий человек в небогатом, но полном облачении.

Рыцарь вошел внутрь, встал на железные колени и безропотно отстоял всю службу, испытывая и радость, и умиление, и душевный подъем. Доверие, непонятное доверие к этому странному человеку с мозаичным лицом, вдруг возникло в нем. Если он способен на тихий укромный подвиг несуетного служения, то верно по силам ему и открытое противостояние силам зла, о чем, собственно, и свидетельствуют шрамы на его коже. Как же он сразу не разглядел тех алмазов, что цветут в душе этого человека, как мог он так долго лелеять глупое недоверие?!