Чтение онлайн

Доминик схватил ее и держал крепко, словно ребенка. Слезы катились по ее лицу, когда он прижимал ее к своей теплой груди, бормоча в ухо:

– Это были не мои слова. Так думала Генриетта.

Гнев и отчаяние ушли как вода в песок. Кэтриона прильнула к нему, позволяя слезам растворить все ее тревоги, заставляя понимать только, как она устала. Она была слишком слабой, чтобы продолжать бороться с ним, – силы ее настолько истощились, что она пала духом.

Когда она успокоилась, Доминик постелил свой толстый плед и уложил ее на пружинящее папоротниковое ложе. Нежно целуя, он осторожно раздел ее. Губы как пушинка легко прошлись по правой половине тела, от колена по внутренней поверхности бедра, животу и груди до уха. Неспособная выносить эти медленные танцы, она была давно готова к вторжению, и когда он скользнул внутрь, у нее вырвался вздох облегчения.

– Научите меня чему-нибудь еще, – прошептала она, упиваясь подарком нежности. – Чему-нибудь действительно новому.

– Почувствуйте меня. – Доминик лежал на ней тихо, не двигаясь. – Почувствуйте меня внутри себя.

Она сосредоточилась на ощущениях. Плоть, погрузившаяся в нее, совершала легкие толчки синхронно с биением ее сердца.

– А! Я чувствую! Вы делаете это нарочно? Как вам удается?

– Очень просто. – Сдавленный смех раздался возле ее уха. – Практика.

– А я могу делать то же?

– Попробуйте.

Доминик по-прежнему не двигался, закрепившись над ней на своих сильных руках, пока она заставляла работать внутренние мышцы. Когда у нее вдруг получилось, спазмы последовали один за другим, сжимая его кольцом. Но сегодня он лучше владел собой. В этот раз было больше ласк.

Он резко нагнулся и поцеловал ее. Пока он медленно покачивался вперед-назад, она наловчилась захватывать его при каждом движении.

– Переведите, – прошептал он, когда она произнесла что-то по-гэльски.

Кэтриона открыла глаза.

– Я спросила: «Вам так нравится больше?»

Доминик снова расхохотался. Он трясся всем телом, и его смех передавался ей.

– Что касается этого дела, нет такой вещи, которая бы мне не нравилась! А теперь – тихо, обращайте внимание на нюансы. Давайте почувствуем себя настоящими любовниками.

На этот раз у нее все было иначе. Ощущения рождались медленно и плавно из той откровенности, из той глубокой прочувствованности, что сопровождала взаимный обмен ласками. В дарованной ей нежности ощущались деликатность и умудренность. Доминик был подобен солнцу, чье тепло утопало в ее теле, расплавляя его, смешиваясь с ним. Он разрушил ее защитную броню и проник глубоко в душу, растворяя ее страхи, превращая их в страсть, как тающий лед в ручейки. Конвульсии стали неукротимы и так глубоки, что у нее зазвенело в голове. Ей захотелось плакать; она обвила руками его гладкую мускулистую спину и не отпускала, крепко держа его в своем теле. Это был ее звездный час, последнее мгновение!

Молчаливый, сосредоточенный, он ждал, когда настанет желанное для нее расслабление. И тогда он выскочил, чтобы ненароком не сотворить ей дитя. Обвив ее руками, он вплотную притянул ее к себе и так держал. Она лежала притихшая, прислушиваясь, как бьется его сердце.

«Вы влюбитесь... – вспомнила она. – Ваше сердце будет разбито».

Увы и ах! Она уже влюбилась, а ее сердце было разбито давно! Но Доминик должен уехать в Англию – в противном случае Джерроу Флетчер увидит его в Инвернессе, на виселице, а еще прежде будет истязать его в темнице. Итак, он уедет, и тогда их будут разделять более ста миль, и для нее не останется ничего, кроме как сесть на корабль и плыть на запад. Судьба перенесет ее за океан, где не будет «Страны молодости», а останется лишь вдребезги разбившееся сердце.

Внезапный порыв ветра принес холод. Доминик сел и укутал ее своим пледом, чтобы посвежевший воздух не кусал ее обнаженную кожу. Температура в пещере резко падала, хотя снаружи по-прежнему голубело небо.

– Боже праведный, снег! – воскликнул он.

Окруженная теплом, она смотрела, как за входом в пещеру дрожит воздух и плывут белые хлопья. Крошечные снежные сугробы вбивались серебристыми клинышками между вереском и цветами.

– Снег не пролежит долго, – сказала она. – Земля еще не успела остыть.

Ветер неожиданно переменился, и взбудораженные хлопья начали покрывать колокольчики, пока каждый из голубых чепчиков не склонился к земле. Тонкие стебельки перегнулись пополам. Снег быстро таял, и в наполовину исчезнувших заносах блестели кристаллики льда.

Доминик поцеловал ее в макушку.

– Когда Калем однажды рассказал мне о таком снегопаде, я принял это за шутку.

– О, это не такое уж необычное явление в наших горах. Природа чувствует, когда цветы получают слишком много солнца, и тогда она насылает на них снег и лед, чтобы спрятать их в кружевных покоях.

– Подобно старой даме, оберегающей свое лицо?

– Если хотите. – Кэтриона нежилась, тая от прикосновения его рук, пусть даже на очень короткое время защищающих ее от пустоты.

От снега на земле осталась лишь легкая наледь не более чем в четверть дюйма. Пока она медленно исчезала, каждый блестящий кристаллик мигал всеми цветами радуги. Колокольчики один за другим сбрасывали свое холодное бремя и расправлялись как пружинки. Наконец небо заблестело и засияло яркими красками. Через весь голубой свод, словно эхо драгоценных камней изо льда, перекинулась огромная волшебная арка.

– Радуга! – В голосе Доминика зазвучало благоговение. – Божье обещание надежды. Мне кажется, я мог бы полюбить эту землю. Вы слышите меня, Кэтриона?

Тревога прервала ее блаженство.

– Вы должны возвращаться в Англию. Поезжайте туда, где не будет опасности, не то вас арестуют, и вы исчезнете в неизвестности в каком-нибудь подполе.

– Вы отказываетесь от надежды? – вкрадчиво спросил Доминик, поддразнивая ее. – Может, нам навсегда остаться в этой пещере?

– Здесь тоже нет ничего вечного для нас. Я скоро покину эти горы и уеду в Канаду.

– Я могу поехать с вами.

– О, безумный человек! Те дикие места не для вас. Нет, нет, возвращайтесь скорее в Лондон, в ваши клубы, к вашим женщинам...

Доминик сидел рядом с ней, сильный, ничуть не боящийся холода, и прижимал ее к себе.

– Вы думаете, я навеки обручен с моей лондонской жизнью?

Он попал в самую точку. Другой правды не могло быть.

– Я представляю себе, что для вас значат образование, культура, политика и все, к чему вы привыкли. Вы – брат английского лорда, и вас привлекают все блага цивилизации, не так ли?