Данэя
Шрифт:
Используя полученную гистограмму как трафарет, Дан медленно пустил ее вдоль графика по стене. Поразительно! Есть, несомненно: есть сходство, хотя и не прямое — какое-то отдаленное.
А если попробовать для начала хотя бы прологарифмировать характерные числа? Ого! Уже лучше: явное подобие вот с этой группой. Если изменить основание логарифма, фигуры могут стать одинаковыми. Так и сделаем — произведем пропорциональное уменьшение; основание логарифма подсчитаем потом. А теперь опустим вниз, и…
Они слились!!! Фигура графика и гистограмма частицы. После проделанных простеньких операций.
Дан даже на минуту закрыл глаза: не верилось, что так — вдруг, сразу!
Значит… Да нет, пока еще ничего не значит: одна частица из десятков известных. И все же!
Если бы удалось найти еще данные по частицам! И Дан ждал, с надеждой посматривая на компьютер. Но так и не дождался: дальнейший поиск закончился ничем. Жаль! Теперь уже точно — терпеть до понедельника.
… Дан вышел в сад-террасу, уселся в кресло под яблонькой. Солнце уже взошло и начало пригревать. Было очень тихо и все казалось прозрачным и свежим. Немного кружилась голова после бессонной ночи. Ничего, поспит днем, в бане.
Да, очень, очень интересно! Пока 1:0 в пользу Михайлы. Надо проверить все частицы: есть — есть вероятность правильности его предположения! Если даже удастся проследить частичное проявление закономерности, не для всех частиц, и это уже не мало.
А что тогда? Что может крыться за связью элементарных частиц и простых чисел? Дан усмехнулся: слишком рано ставить подобный вопрос! Это совпадение пока единственное, оно может оказаться случайным. И никакой связи нет. Посмотрим!
Скоро шесть часов: в динамиках раздастся крик петуха. Солнце все ярче заливает размещенный на террасе блока садик, размером 7 на 7 метров, засаженный двумя карликовыми яблонями, кустами роз и сирени. Есть и кустик полыни и бархатцы: Дан любит разминать пальцами цветки бархатцев и листики полыни: ощутить их горьковато-пряный аромат.
«Кукареку!» Переодевшись в спортивное трико, Дан спускается вниз. Сначала идет, потом трусцой бежит по дорожке между опор каркаса. Так всегда начинается утро.
Он добежал до физкультурного комплекса и вошел в огороженную кустами площадку. Сегодня он самый первый. Четверг, первый нерабочий день недели, — день утренней бани, дневных зрелищ и вечерних пиров. Сюда придут не все: многие пропускают зарядку в этот день. Только когда он, закончив упражнения, умывшись и переодевшись, выходил, направляясь завтракать, начали появляться и другие, приветствуя его. И в столовой он один, никого больше.
Длинный зал одноэтажного здания, стоящего на земле, ярко освещен утренним солнцем через полупрозрачные стены. После бессонной ночи Дан проголодался. Быстро включил свою картотеку, почти сразу нашел творог и ряженку, — послал команду заказа. И через пару минут вынул их из отверстия между верхней и нижней столешницами.
Здесь каждый питается по своему вкусу. В любом личном архиве имелся для этого большой набор программ приготовления блюд — нужно было только включить название нужного и вариант его исполнения: программа будет передана в память одного из многочисленных кухонных автоматов, который сразу даст заказ на нужные продукты и быстро, используя ток высокой частоты, все приготовит.
В общем-то, повседневная еда не была слишком замысловатой: главное внимание обращалось на то, чтобы она была здоровой и правильно сбалансированной — с учетом особенностей организма. В рацион обязательно входили сырые овощи и зелень, фрукты, орехи и мед. Притом она не была обильной, так как все, как правило, ели в одно и то же время. И, исключая легкий ужин, едят все в столовых.
Дан завтракает в одиночестве, — это непривычно. Поев, чуть совеет; начинает дремать, и потому сердится, когда кто-то, войдя в столовую, начинает разговаривать и будит его. Но это группа молодежи, а на нее смотреть он любит. Как и многие.
Студенты. Шумя и смеясь, они бросают жребий, и тот, на кого он выпал, посылает общий заказ. Они дружно жуют свежий лаваш, намазанный маслом, завернув в него по куску сыра и запивая чуть терпким желудовым кофе. И непрерывно болтают: никакой солидности — зато их жизнерадостности позавидуешь. Держатся дружно, явно дорожа своей принадлежностью друг другу. Даже одеты совершенно одинаково — и юноши и девушки: в коротких платьях с одним открытым плечом, со всевозможными переходами окраски от ярко-желтого до темно-коричневого, как на любимых Даном цветах бархатцев; в открытых сандалиях с ремешками до колен.
В этом возрасте они еще учатся вместе. А позже, занимаясь в аспирантуре по индивидуальным программам, станут видеть друг друга все реже. Даже вечером, даже в нерабочие дни. Каждый уйдет в свою работу, свои мысли. Это естественный процесс в мире, где связи многочисленны, но непрочны.
Еще приятней смотреть на детей. Во время их экскурсий в научные центры.
…Дети жили отдельно от взрослых, в самых лучших местах на Земле, специально отведенных для них, где их растили и воспитывали педагоги.
Совсем маленькими занимались педиатры с помощью нянь. А рожали женщины, не способные к интеллектуальному труду, которым имплантировали искусственно оплодотворенные яйцеклетки других женщин. Благодаря этому женщины-ученые могли не прерывать своей работы, не терять время и силы на вынашивание и уход за детьми.
Роль «родителей», в генетическом смысле, сводилась исключительно к обязанности сделать в молодом возрасте свой взнос в генофонд, хранившийся в запечатанных ампулах. Используя огромный массив информации о нем и суперкомпьютер, производился оптимальный подбор пар для искусственного оплодотворения. При этом часть пар составлялась случайным подбором, чтобы исключить возможность безвозвратной потери каких-либо качеств, и, ничтожная, часть, — по однородным расовым признакам с целью их сохранения. Это была сфера деятельности исключительно специалистов-генетиков, целиком взявшим в свои руки воспроизводство человечества; ими же регулировалась и его численность.
В свое время это привело к целому ряду крупных социальных изменений: «родители» полностью освободились от каких-либо забот о собственных детях — и семья, став ненужной, полностью исчезла. Люди приобрели полную свободу в личной жизни, полное отсутствие в ней всяких запретов. Партнеров не связывало ничего, кроме взаимного желания — ни дети, ни общее хозяйство, ни материальные заботы, от которых их давно освободил прогресс; они жили раздельно, каждый в своем блоке. Как и прочие, интимные связи легко возникали и так же легко распадались без каких-либо последствий. К этому подходили как к чему-то второстепенному; оно было сугубо личным делом каждого и абсолютно никого больше не касалось и не интересовало.