Чтение онлайн

Именно этого Гвендолин никак не могла сделать, и, как только дядя ушел, горькие слезы медленно потекли по ее щекам. Сидя в одиночестве, она дала волю чувствам. Сердце отказывалось верить, что испытания легче пережить в молодости. Когда же ждать счастья, если не в лучшие годы? Мечты о безоблачном счастье исчезли, однако разочарование в жизни, в самой себе, в собственном превосходстве лишь обострило чувство безысходности. Она переживала первый кризис страстного юношеского бунта против ощущения, не точно названного болью, а скорее являющегося отсутствием радости. Наученные опытом жизни, мы воспринимаем нелепыми эти сетования на тоску, на мучительную попытку понять, почему страдаю именно я, а не кто-то другой. И все же каждого из нас собственная жгучая боль в свое время повергала в гневное изумление. Разве важно, что похожие неприятности настигали и других девушек? Всю свою жизнь Гвендолин училась понимать только то, что происходило с ней. Важным было только то, что чувствовала она. Представьте, что какое-нибудь высшее существо, привыкшее верить в свое божественное величие, вдруг лишилось не только всякого поклонения, но и способности восстановить свой авторитет. Нечто подобное настигло и бедное избалованное дитя с прелестными губами, чудесными глазами и великолепной фигурой, которые больше не таили очарования.

Гвендолин долго сидела, погруженная в грустные мысли, но наконец встала и принялась бесцельно ходить по гостиной, не замечая струящихся по щекам слез. «С раннего детства я чувствовала, что мама несчастна, и вот теперь должна признать, что буду еще несчастнее».

Перед мысленным взором предстала грустная картина: она увидела себя поблекшей старой девой, а матушку – совсем старой и седой, грустно повторяющей: «Бедная Гвен тоже увяла и стала печальной». Здесь Гвендолин впервые разрыдалась, но не от гнева, а от жалости к самой себе.

В эту минуту в гостиную вошла миссис Дэвилоу, и Гвендолин торопливо прижала к глазам платок. Мать обняла ее, а Гвендолин, не в силах совладать с собой, прижалась щекой к ее щеке и снова зарыдала.

Впрочем, Гвендолин всегда считала слезы недостойной слабостью, которой следовало по возможности избегать, а потому спустя мгновение глубоко вздохнула и взглянула на бледную дрожащую матушку.

– Ничего особенного, мама, – заговорила она, думая, что та встревожилась из-за ее состояния. – Уже все прошло.

Тут Гвендолин заметила в руке матери письмо и с горечью спросила:

– Что это? Опять дурные вести?

– Не знаю, как ты воспримешь, – ответила миссис Дэвилоу, не торопясь отдавать письмо. – Ты ни за что не догадаешься, откуда оно пришло.

– Только не проси ничего отгадывать, – нетерпеливо возразила Гвендолин.

– Адресовано тебе, дорогая.

Гвендолин едва заметно вскинула голову.

– Из Диплоу, – наконец сообщила мама, отдавая письмо.

Гвендолин узнала неразборчивый почерк Грандкорта и густо покраснела, однако, по мере того как читала письмо, лицо так же внезапно покрыла мертвенная бледность. Молча Гвендолин повернула письмо так, чтобы мать смогла ознакомиться с его содержанием.

Прочитав, миссис Дэвилоу вопросительно взглянула на дочь. Гвендолин бросила письмо на пол и отвернулась.

– Нужно ответить, дорогая, – робко проговорила миссис Дэвилоу. – Посыльный ждет.

Гвендолин опустилась на канапе и уставилась в пространство перед собой. Сейчас она выглядела так, словно испугалась громкого звука и теперь недоумевала, откуда он и что означает. Внезапное изменение ситуации привело ее в замешательство. Еще несколько минут назад перед ней расстилался неизбежный, отвратительно однообразный путь, на который она взирала с беспомощной грустью. И вдруг совершенно неожиданно ей представился выбор. Но какое чувство преобладало – торжество или страх?

Гвендолин не могла не торжествовать, получив признание собственной силы, в которой уже начала сомневаться; казалось, она снова обретала власть над жизнью. Но как эту власть использовать? В этом и заключался источник страха. Быстро-быстро, как картинки в торопливо пролистанной книге, в памяти воскресло все, что ей пришлось пережить в отношениях с Грандкортом: обольщение, сомнение, решимость принять его предложение и, наконец, отвращение. Оскорбленное лицо темноглазой женщины с прелестным мальчиком; собственное обещание не выходить за Грандкорта замуж (но давала ли она это обещание?); горькое разочарование в мужчинах и бегство. Все это слилось в единую картину, вызвавшую неодолимый первородный страх.

Принесет ли вновь представившийся выбор что-нибудь хорошее? Чего она хотела? Чего-то другого? Нет! И все-таки в темной глубине сознания медленно, но настойчиво прорастало новое желание: «Лучше бы я этого не знала!» Она мечтала, чтобы появилось нечто спасительное, избавляющее от ужаса встречи с Грандкортом.

– Тебе необходимо ответить, дорогая, – после непродолжительного молчания повторила миссис Дэвилоу. – Или, если хочешь, продиктуй, и я напишу за тебя.

– Нет, мама, – глубоко вздохнув, ответила Гвендолин. – Дай, пожалуйста, бумагу и перо.

На раздумье оставалось несколько минут. Отклонить визит Грандкорта, даже не узнав, что произойдет? Однако пламенная натура пересилила страх, и Гвендолин захотелось, воспользовавшись случаем, разыграть свою старую роль.

– Вовсе незачем так беспокоиться о том, что посыльному придется несколько минут подождать, – укоризненно проговорила она, когда миссис Дэвилоу принесла письменные принадлежности и вопросительно посмотрела на дочь. – Ожидание входит в обязанности слуг. Никто не требует от меня немедленного ответа.

– Конечно, дорогая, – кротко отозвалась миссис Дэвилоу, сев на диван и взяв в руки лежавшее неподалеку рукоделие. – Если хочешь, человек может подождать еще четверть часа.

Слова прозвучали очень просто, но скорее всего в них заключался тонкий расчет. В глубине души Гвендолин желала, чтобы ее торопили, ведь спешка избавляла от необходимости продуманного выбора.

– Я вовсе не собираюсь заставлять его ждать, пока ты закончишь вышивку, – заявила она.

– Но что делать, если ты не готова принять решение? – сочувственно подсказала миссис Дэвилоу.

– Я должна решиться, – твердо заключила Гвендолин и села за письменный стол.

Все это время она не переставала лихорадочно думать о своем, как человек, который ведет диалог и в то же время пытается побыстрее уйти. Почему не позволить Грандкорту приехать? Встреча ни к чему не обязывала. Он ездил за ней в Лебронн – значит, наверняка собирался возобновить сватовство, которое прежде лишь подразумевалось. И что тогда? Можно отвергнуть его предложение. Зачем отказывать себе в том, что хочется?