Чтение онлайн

Время до ленча Гвендолин провела, обходя комнаты в сопровождении миссис Торрингтон и миссис Дэвилоу и думая о том, что при встрече с Дерондой будет достаточно обмена поклонами. Она намеревалась как можно меньше обращать на него внимание, однако, оказавшись с ним в одной комнате, только и делала, что поглядывала на него, а все остальное превратилось в машинальное исполнение привычной роли.

Во время ленча, когда гости заняли свои места за столом, Грандкорт заметил:

– Деронда, мисс Харлет сказала, что в Лебронне вы не были ей представлены.

– Думаю, мисс Харлет вряд ли меня помнит, – ответил Деронда, кланяясь Гвендолин и глядя на нее просто и спокойно. – Я видел ее, когда она была чрезвычайно занята.

Неужели он полагал, что она не понимает, кто выкупил ее ожерелье?

– Напротив. Я отлично вас помню, – возразила Гвендолин, подавив нервозность и внимательно посмотрев на него. – Вам очень не нравилось, что я играла в рулетку.

– Почему вы пришли к такому выводу? – серьезно уточнил Деронда.

– Потому что вы меня сглазили, – с улыбкой пояснила Гвендолин. – Как только вы появились, я сразу начала проигрывать, хотя до этого постоянно выигрывала.

– В такой дыре, как Лебронн, даже рулетка невероятно скучна, – высказал свое мнение Грандкорт.

– Мне она показалась скучной только тогда, когда я начала проигрывать, – возразила Гвендолин.

Произнося эти слова, она с улыбкой смотрела на Грандкорта, но в то же время краем глаза постоянно держала в поле зрения Деронду и чувствовала, что тот пронзает ее тяжелым, проницательным взглядом. Этот взгляд казался больнее его иронической улыбки в Лебронне, больнее безжалостного приговора Клезмера. Она отвернулась, делая вид, что прислушивается к разговорам других гостей, хотя думала только о Деронде. Лицо его обладало теми волнующими чертами и выражением, один вид которых грозит повлиять на наши убеждения. Кто не видел мужчин с подобными лицами, так часто, впрочем, противоречащими речам или поступкам их обладателей? По сравнению со ставшей привычной вялой манерой речи Грандкорта голос Деронды прозвучал подобно звукам виолончели на птичьем дворе в жаркий день. Гвендолин мысленно согласилась со словами Грандкорта, что Деронда слишком много о себе понимает: любимый всеми способ объяснить свое превосходство над другими, – однако разговор перешел на тему чумы рогатого скота и беспорядков на Ямайке и к рулетке больше не возвращался. Грандкорт заявил, что негры с Ямайки – грубые, злобные существа, некий тип баптистского Калибана [36] , а Деронда возразил, что всегда сочувствовал Калибану, поскольку тот обладал собственным мнением и хорошо пел. Миссис Дэвилоу поведала, что у ее отца было поместье на Барбадосе, но сама она ни разу не была в Вест-Индии. Миссис Торрингтон выразила уверенность, что если бы жила в окружении чернокожих, то не смогла бы спать. Муж поправил ее, заметив, что чернокожими можно было бы управлять, если бы не метисы, а Деронда возразил, что за метисов белые должны поблагодарить самих себя.

Пока продолжалась эта вежливая перестрелка из игрушечных ружей, Гвендолин молча ковыряла желе и спрашивала себя: «Интересно, что он на самом деле обо мне думает? Наверное, испытывает интерес, иначе не прислал бы колье. Как относится к моему намерению выйти замуж? Отчего так серьезно смотрит на мир? И зачем он приехал в Диплоу?»

Эти вопросы сливались в одно болезненное желание вызвать у Деронды только одно чувство – ничем не замутненное восхищение. Желание это пустило корни в ту первую минуту, когда ее возмутил его ироничный взгляд. Но почему ее так заботит мнение человека, не представлявшего собой «ничего значительного»? Найти ответ Гвендолин не успела, слишком глубоко погрузившись в переживания.

После ленча все собрались в гостиной, и когда Грандкорт куда-то отлучился, Гвендолин неожиданно для самой себя подошла к Деронде, который рассматривал гравюры, лежащие на столе, и поинтересовалась:

– Поедете завтра на охоту, мистер Деронда?

– Да, собираюсь.

– Значит, вы не возражаете против охоты?

– Я пытаюсь найти ей оправдание. Это грех, к которому я склонен, когда нет возможности грести в лодке или играть в крикет.

– А против моего участия в охоте тоже не возражаете? – вызывающе вскинув голову, спросила Гвендолин.

– Я не имею права возражать против того, чем вам нравится заниматься.

– Но мне показалось, что вы возражали против игры в рулетку, – продолжала настаивать Гвендолин.

– Потом пожалел. Но, кажется, я не сообщал вам о своем неодобрении, – ответил Деронда с обычной бесхитростной прямотой во взгляде.

Его большие серые глаза обладали такой добротой и в то же время мягкой силой, что внушали каждому, на кого Деронда смотрел, убеждение в том, что он проявляет к нему особый интерес. Подобно нищим в доброте других мы находим причину чрезмерных требований. Именно такое воздействие испытывала в эту минуту Гвендолин.

– Вы помешали мне продолжить игру, – произнесла она, однако тут же залилась густым румянцем.

Деронда тоже покраснел, сознавая, что в небольшом приключении с ожерельем проявил непозволительную вольность.

Продолжение диалога не представлялось возможным. Гвендолин отвернулась к окну, чувствуя, что глупо заговорила о том, о чем не хотела упоминать, и в то же время радуясь случайному взаимопониманию. Деронде беседа тоже понравилась. Теперь Гвендолин выглядела более привлекательной: после встречи в Лебронне в ней что-то изменилось. Внутренняя борьба пробудила нечто вроде новой души, обладавшей более могучими силами к добру и злу, чем прежняя демонстративная самоуверенность.

Вечером миссис Дэвилоу спросила дочь:

– Ты правду сказала или пошутила насчет того, что мистер Деронда испортил тебе игру?

– О, просто случилось так, что, едва начав проигрывать, я заметила, как он смотрит на меня, – небрежно ответила Гвендолин. – Я обратила на него внимание.

– Ничего удивительного. Поразительно красивый молодой человек. Он заставляет вспомнить итальянские картины. Даже не зная, можно без труда догадаться, что в его жилах течет чужеземная кровь.

– Это действительно так? – уточнила Гвендолин.

– Во всяком случае, так утверждает миссис Торринг-тон. Я специально спросила, кто он, и она ответила, что его мать была знатной иностранкой.

– Его мать? – быстро переспросила Гвендолин. – В таком случае кто же отец?

– Ну… все говорят, что, хоть он и считается племянником, на самом деле – сын сэра Хьюго Мэллинджера, который его воспитал. Леди Торрингтон утверждает, что если бы сэр Хьюго мог распорядиться наследством по собственному разумению, то оставил бы поместья мистеру Деронде, так как законного сына у него нет.

Гвендолин молчала, однако матушка заметила, какое сильное впечатление произвели ее слова, и пожалела, что передала сплетню. По здравом размышлении сведения показались ей недостойными слуха дочери, которую миссис Дэвилоу старалась оградить от всего, что называла знанием жизни, и тем более не желала посвящать в это знание сама.

В сознании Гвендолин мгновенно возник образ неизвестной матери – несомненно, темноглазой и скорее всего печальной женщины. Ни одно лицо не могло напоминать Деронду меньше, чем висевший в Диплоу, на стене гостиной, исполненный пастелью портрет сэра Хьюго. Немолодая темноглазая женщина властно завладела ее мыслями.