Дантон
Шрифт:
– Бегите в Конвент! Добивайтесь, чтобы прислали наших свидетелей!
Так как ропот народа начинал тревожить судей, напуганный Фукье отправил в Конвент письмо, в котором изложил требования подсудимых.
Дантон и его друзья считали себя почти спасенными.
А между тем неумолимая коса смерти была уже занесена над их головами.
В Комитеты поступил донос от арестанта Люксембургской тюрьмы некоего Лафлота.
Лафлот сообщал, что в тюрьме составлен заговор, во главе которого находится приятель Демулена, генерал Артур Диллон. Заговор ставил целью освободить Дантона и его сообщников. В случае успеха заговорщики рассчитывали перерезать «комитетчиков» и захватить в свои руки власть. Выяснилось также, что конспираторов субсидировала Люсиль Демулен, которая переправила Диллону тысячу экю с целью собрать толпу около трибунала.
Открытие этих фактов взволновало членов правительства и вынудило их к принятию ответных мер.
Так как письмо Фукье-Тенвиля Конвент переслал в Комитеты, оно оказалось в руках робеспьеристов почти одновременно с доносом Лафлота. Сравнив оба документа, члены Комитетов решили, что это части единого целого. Немедленно в Конвент был направлен Сен-Жюст. Он рассказал о происшедшем и потребовал, чтобы Конвент принял декрет, лишающий права участвовать в прениях всякого подсудимого, оскорбившего национальное правосудие.
Декрет был тут же принят, и Вадье доставил его Фукье-Тенвилю.
Когда декрет и донос Лафлота были оглашены в трибунале, обвиняемые поняли, что погибли. Демулен воскликнул:
– Злодеи! Им мало того, что они убивают меня; они хотят убить и мою жену! [35]
В сильном волнении Дантон потребовал, чтобы судьи, присяжные и народ заявили, правда ли, что национальное правосудие оскорблено. Заметив Вадье и Вулана, он крикнул:
– Взгляните на этих подлых убийц! Они будут выслеживать нас до самой смерти!
[35]Люсиль Демулен была казнена по приговору трибунала восемь дней спустя после смерти своего мужа.
Эрман поспешил закрыть заседание.
Итак, надежды на народ не оправдались. Простые люди не пожелали вмешиваться в судьбу Дантона: он давно уже стал для них чужим…
Утром 16 жерминаля прений не возобновили.
Фукье спросил присяжных, составили ли они представление о деле. Понимая, что означает этот вопрос, Дантон и Делакруа бурно запротестовали:
– Нас хотят осудить, не выслушав? Пусть судьи не совещаются! Мы достаточно прожили, чтобы почить на лоне славы, пусть нас отвезут на эшафот!..
Дантон вдруг ударил себя по лбу:
– Я заговорщик! Мое имя причастно ко всем актам революции: к восстанию, революционной армии, революционным Комитетам, Комитету общественного спасения, наконец к этому трибуналу! Я сам обрек себя на смерть, и я – умеренный!
Он дико захохотал.
Демулен до такой степени вышел из себя, что смял листки со своей защитной речью и бросил комок в голову Фукье-Тенвилю.
Трибунал, применяя декрет, лишил обвиняемых права участвовать в прениях. Их отвели обратно в Консьержери, и там, в канцелярии, некоторое время спустя секретарь суда прочитал им приговор, вынесенный присяжными.
Все, за исключением Люлье, приговаривались к смертной казни.
Казнь должна была совершиться немедленно. Осужденных тут же сдали на руки палачу.
– Ну и жирная дичинка у тебя сегодня! – жандарм с улыбкой подмигнул гражданину Сансону.
Тот вздохнул.
Дело не легкое! Пятнадцать человек; всем – подстриги волосы, свяжи за спиной руки, помоги взобраться на телегу, а там… там успей все кончить до темноты, когда сейчас уже почти четыре! Пациенты, слава богу, почти все смирные. Зато этот, длинноволосый, стоит пятерых. Как он орал, как вырывался из рук помощников Сансона! Его пришлось связать, словно бешеного; а рубашка на нем превратилась в клочья…
…Долог и труден путь от Консьержери до площади Революции. Три телеги едва ползут, подпрыгивая на каждом ухабе и доставляя нестерпимую боль всему телу. Невозможно стоять прямо, когда руки связаны.
Невозможно – а нужно.
Ибо Жорж Дантон хочет отправиться в преисподнюю, стоя во весь свой богатырский рост.
Лицо его благодушно. Он улыбается. И даже… декламирует Шекспира!
…Бедный Камилл! Сколько он плакал сегодня! Вот и сейчас он кричит надрываясь:
– Народ! Тебя обманывают! Убивают твоих лучших защитников!
Жорж пытается образумить друга:
– Успокойся и оставь эту подлую сволочь!..
Дантон больше не верит в санкюлотов. С безразличием смотрит он на серую массу; которая со всех сторон молчаливо окружает телеги.
…Какой чудесный день сегодня! Солнце светит вовсю, на небе ни облачка, а деревья оделись яркой, свежей листвой. Как, должно быть, хорошо теперь в Арси!..
…О! Что-то страшно знакомое… Да ведь это же Пон-Неф! А вот и маленькое кафе «Парнас», где Жорж впервые встретился с Габриэлью…
…Парк Пале-Рояль… Здесь он обручился с революцией…
…Телеги стучат по улице Конвента, бывшей Сент-Оноре. И опять все кругом так хорошо знакомо. Якобинский клуб, где было выдержано столько баталий, немного подальше – дом столяра Дюпле, обиталище Неподкупного…
Жорж поднимает голову.
– Ишь ты! Все окна закрыты ставнями, словно жильцы уехали или вымерли… Ну нет, Дантона не проведешь, он оставит по себе память!.
Его страшный голос заставляет- вздрогнуть жандармов и отпрянуть толпу.
– Робеспьер! Я жду тебя! Ты последуешь за мной!..
Что это? Словно тяжкий стон раздался из-за закрытых ставен. Или только так показалось?..
Солнце было совсем недалеко от горизонта, когда телеги прибыли, наконец, на площадь Революции. Статуя свободы горела багровым отблеском. Черной двуногой химерой выделялась машина смерти.
Сансон торопился и подгонял своих людей. Эро де Сешель, которому предстояло подняться первым, хотел поцеловать Дантона. Их разняли.