Чтение онлайн

— Мой самоконтроль пока остается изъяном, — признался я, — но спасибо за откровенность.

Его лицо опять озарилось тонкой, грустной улыбкой.

— Идите с честью, Кастиан. Готовьтесь пролить кровь примарха. Лорд Двенадцатого легиона ждет вас на Армагеддоне.

Ноги не слушались меня, но и не болели. В этом-то и таилась проблема, вот что делало это таким пугающим. Я ожидал боль. То, что совсем не ощущал ног, могло означать, что я больше не смогу ходить. Мне не хотелось ничего спрашивать в случае, если они согласятся.

В городе, превращенном в руины, все казалось одинаковым. Мы были среди обломков храма? Коммерции? Трудно сказать. Все было засыпано каменной крошкой, витавшей вокруг с того самого момента, как обрушилась последняя стена.

— Мне уже лучше, — сказал я. — Дайте минутку.

Лица моих друзей сказали все лучше всяких слов: они знали, что я лгу.

— Эй, — заговорил один из них.

+ Гиперион. +

Я укрылся в тени бронетранспортера «Химера», стараясь, хотя и безуспешно, не обращать внимания на дождь.

Холодный. Холодный, холодный, настолько холодный, что я бы занемел, если б мог. Он был болезненным, болезненным, будто ожог.

В архивных документах война никогда не описывалась подобным образом. В них ведь никогда не пишут обо всем том дерьме, которое предстоит пережить, ведь так? В них говорится только о страхе и отваге, погребальных кострах и победных парадах, тепле братства и друзьях, которых ты приобрел на всю жизнь.

В них никогда не упоминалась усталость. Вот из чего состояла война — настоящая война, а не череда случайных перестрелок между отделениями на улице. Черт подери, нет — в настоящей войне целые армии схлестывались друг с другом многие часы без перерыва, и тебе было попросту некуда бежать. Нельзя отступить в безопасное укрытие и дождаться очередного патруля.

Перед боем ты стоишь, сдерживая желание отлить, выдавливая из себя несмешные шутки сухим, словно сапожная кожа, языком. А после него ты устаешь до мозга костей, твои руки и ноги дрожат от напряжения. Когда умолкли звуки последней атаки, я повалился на землю вместе с сотнями бойцов своего полка, которые упали или присели там, где еще пару мгновений назад стояли или сражались. Слишком уставший, чтобы блевать, слишком охрипший, чтобы жаловаться. Война еще и воняет. Пот, кровь, дыхание — и это лишь начало. За эти месяцы мне пришлось повидать, как люди марали штаны, только чтобы согреться ночью, а после каждой битвы половина из нас понимали, что обделались, сами того не заметив, не из-за страха, а от естественной потребности. Мы мочились, словно дикие звери, и не важно, чем занимались в это время.

Яеса стянула противогаз с распухшего лица, и вместе с ним отстало три зуба, за которыми протянулись нити розоватой слюны. Тим с безумной медлительностью осел на влажную землю и положил голову на камень. Судя по тому, как он ложился, я понял, что он уже не поднимется. Шальвен и Кал Восточник смеялись или по крайней мере пытались. Они бессильно и гортанно хрипели, поражаясь тому, что все еще живы. Другие садились группками, вознося хвалу далекому Богу-Императору, пока их братья сотнями гибли на поле боя, продолжая кричать, продолжая вопить и задыхаться там, под дождем.

На мое плечо опустилась рука. Я учуял на пальцах теплую кровь, пока не обернулся и не увидел, что она заляпала мою форму.

— Насколько все плохо? — спросил Кион. Его лицо было таким же окровавленным, как и пальцы. Как рука. И грудь.

— Оно…

Святой Трон, он потерял глаз вместе с половиной лица. Даже половиной головы. Что я должен ему сказать?

— Болит, — сказал он.

Ага, еще бы. Почему он вообще еще жив?

— Кион… — попытался сказать я.

+ Гиперион. +

Поначалу я пытался объяснить то, что вижу, но не мог подобрать нужных слов. Нет, подождите, это не совсем верно.

Я не знал достаточно слов. Я больше не мог вспомнить их. Все, что я говорил, перестало иметь всяческий смысл, поэтому мне пришлось замолчать.

После этого я пытался рисовать. То, что у меня в итоге получалось, оставалось непонятным для остальных. Гвардейским стилусом я делал наброски на стенах штаба, затем заголенным ножом на корпусах наших танков, а под конец на стенах камеры. Они отняли у меня нож. Мне пришлось пользоваться пальцами. Кровь была отличными чернилами.

— Война сломала его, — говорили они. После этого меня заперли, как будто правда была на их стороне. Война не сломала меня. Что это вообще значит? Я просто не мог их заставить понять то, что вижу сам.

Последний раз я говорил с другим человеком, когда меня тащили сюда.

— Если бы я только мог заставить вас увидеть, — сказал я. Они заперли дверь, оставив мне лишь ведро для испражнений и стены в качестве пергамента.

Затем началась атака. Я колотил в дверь, просил оружие, ругался и кричал, что могу помочь и хочу стоять с остальными.

Но я этого не сделал. Я забился в уголок камеры, боясь вдохнуть, ожидая, когда звуки прекратятся.

Первой стихла стрельба. Затем исчезли и крики. Вскоре вся база погрузилась в тишину.

Дверь оставалась запертой.

— Пить, — сказал я. Я даже не понимал, что говорю сам с собой, рисую рунические символы на языке, которого не знаю, и делаю наброски существ без души, которые даже никогда не рождались.

— Пить.

— Пить.

— Пить.

+ Гиперион. +

Я сжалась во мраке, прислушиваясь к детскому плачу. Это уже не важно. Они найдут нас, даже если мы спрячемся. Они находят всех.

Нож в моей руке был на самом деле куском разбитого оконного стекла.

— Девочки, — сказала я. — Идите сюда.

+ Гиперион. +

Я открыл глаза среди строгого уюта комнаты для медитаций на борту «Карабелы».

Сознание Галео казалось дымкой на границе моего разума, настойчивым, как призрак.