Дата Туташхиа
Шрифт:
Многовато дел он тебе надавал! А ну, как не согласится Коста, что Обезьяне делать?
– Он сказал: приду с топором-топориком, дерево под корень, а его сховаю и деток его заодно!.. Детки-то есть у тебя?
– Не пойму я что-то, – сказал Дата. – Ты поясней давай!
– А чего ясней… Он сидит по такому делу, Обезьяна этот, что ни при какой погоде ему меньше двадцати лет каторги не светит. Если Коста не сделает, как он велел, Обезьяна расколется по монастырскому делу. Ему-то от него ни жарко ни холодно, Косту с собой рядом посадит – вдвоем-то веселее. Обезьяна уже не вор, трумленый он, так что в таких делах ничто ему не помеха и никто не судья. Он на это с легкой душой пойдет… Что, опять не понятно?
Видал я шакала в капкане. Дастуридзе был точнехонько шакал. Опять пошел он пришептывать, приговаривать, совсем громко забормотал:
– Бриллиант со сливовую косточку… с абрикосовую косточку… бриллиант… с косточку сливы, слива с абрикоса… абрикос в косточку… бриллиант в сливе… слива с абрикосовую косточку… абрикос с бриллиант… – видно, думал сойти за полоумного. Думал, мы от него отстанем. Или чего еще думал, не знаю. Помешаться тут было немудрено. Здесь любого посади, заставь думать и разбираться в этом деле – ничего бы не вышло. Вроде бы все ясно, а твердо все-таки ничего не известно, это Дастуридзе понимал.
– А что, если Обезьяне этому сказать: нет больше Дастуридзе, отдал концы, преставился? – спросил Дата, и Дастуридзе навострил уши.
– Ты что, в своем уме? Он пошлет меня к сурамскому Яшке, а тому – хоть нож, хоть петля, ничего из него не выбьешь, дело и раскроется, это уж не сомневайся!
– А ты… Яшка концы отдал… помер, и все! – закричал Дастуридзе.
– Держи карман… Мне что, из-за тебя пол-Грузии на тот свет отправить? Да и не поверит Обезьяна!
– Бриллиант со сливовую косточку… бриллиант с абрикосовую косточку…
Теперь-то он уже кое-что понял. Первое – что мы с Датой заодно. Другое – он у нас в сетях, и от Обезьяны мы пришли или нет, а ему от нас никуда не деться. Одного он не знал: нужны нам бриллианты его, или денег нам хватит, или что другого у нас на уме. Он и пустился опять абрикосничать, чтобы с мыслями собраться.
– Я так понимаю, – сказал Дата, – вы монастырь ограбили в тот самый год, когда в Майкопе Бжалава призрел тебя голодного и босого, а ты в благодарность стянул у него два одеяла и смылся.
– Нет, нет, Дата… господь с тобой.
– Четыре года прошло… как раз, когда одеяла пропали. Ты уж не говори, что не крал, не серди меня. А то обижусь, и хоть не за тем пришел, вытряхну из тебя за парочку сотню одеял… не волнуйся!
Дастуридзе стал вдруг спокоен, хмур и прям.
– Не знаю я ни Обезьяны, ни Яшки сурамского, ни монастырь я не обобрал, ни Бжалаву. Пришли вы ко мне не дать, а взять. Я все это вижу и говорю вам честно: вас я не боюсь, прочности моей камень позавидует, а разговаривать здесь не место. Хотите, пойдем в дом.
– Ты, видно, из гимназии только-только, ей-богу!
– А он правда в гимназии учился, – подтвердил Дата.
Хозяин двинулся вперед, мы за ним к ресторану.
Он и бахвалился, и куражился, но видно было, сломлен человек. И сам он это знал. В небольшой комнате нам накрыли стол. Он сел во главе стола, как тамада, и сказал:
– Ешьте побыстрее, выкладывайте, с чем пожаловали, и проваливайте отсюда!..
Бедняга решил взять нас наглостью! Мы с Датой переглянулись… Я встал, двинул его кулаком в челюсть, и он вместе со стулом грохнулся оземь.
– Поднимись и сядь!
Он поднялся, сел, и я двинул его еще разок.
– Я спросил, зачем пожаловали, что тут плохого? – На всякий случай Дастуридзе прикрыл лицо локтем. Я преподнес ему в третий раз и сказал:
– За этим и пожаловали! А так чего нам еще?
– Кричать буду…
– Ну, много не покричишь. – Дата наполовину вытащил из-за пазухи рукоятку нагана, дал хозяину поглядеть и сунул обратно.
– Долго еще бить будете?
– Пока вежливости не научишься. Он тебе сказать кое-что хочет. Ты его послушай, – я кивнул на Дату.
– Стоило эту историю заводить. Говорили бы прямо, – проворчал Дастуридзе.
– Нужно было, дяденька, нужно. Нам правду надо было знать. А от такого, как ты, правды не услышишь, пока он лбом земли не достанет и целовать эту землю не будет. Я тебя, Коста, предупреждаю, одеяльный ты воришка, чтобы я здесь ни вранья, ни хитрости не видал! Ясно? А теперь вот что: как на Шалибашвили напали, знаешь?
– Знаю.
– Чья рука?
Дастуридзе скрючило. Видно, хотел сказать, что не знает, но осекся.
Еще бы не осечься! Кто бы ему тут врать позволил?
– Ну, ну, веселей, поживей да посмелей! – ободрил я его.
– Табисонашвили и еще двое.
– Зачем им это?
– Они люди Кандури, он их и навел.
– А Кандури что за фрукт?
– Кандури не знаете?
– Не знаем.
Дастуридзе почесал в затылке.
– Я скажу, но имя мое забудьте. Обещаете? Что у вас на уме, не знаю… А у меня дети малые.
– Может быть, ему подписку о неразглашении дать, как ты думаешь, Бекар-дружище?
– Я же объясняю: мы все стоим при доходном деле! Где доход, там и закон поцарапан. Пришлет он мне ревизию – дороже станетт. По три раза в месяц присылать будет! Или по миру иди, или плати. Платить лучше. Я ему даю, и все знают, что даю. Меня и не трогают.
– Отлично, я вижу, все устроено!
– Ты говоришь, вместе сидели. За что ты сидел, ясно. А он?
– За кражу и так, по мелочи… за мелкое воровство.
– Что же он брал?
– Сначала он базарным воришкой был, шопчиком, ходил годный и вшивый. Звали его кто Бандурой, кто Чонгури. Когда с ним сидел, он три года отбывал – у своей невесты кусок на платье спер.