Чтение онлайн

Она меня понимала, правда. Но поделать ничего не могла. Ей тоже понравилось с Пантелеичем. Иначе она не разговаривала бы с ним так долго. И ему. Только мы должны были остаться, а он – ехать дальше. Это обряд: делать то, чего не хочешь. Обряд слушаться того, что говорят билеты!

Я понял, что мы расстанемся. А еще то, что мне надо отдать губную гармошку! Но у меня так здорово получалось играть! Мне так понравилось! Всем понравилось, как я играю. Всем: бабушке, Пантелеичу. Я заплакал. Бабушка стала утешать меня. Она говорила, что купит мне такую же гармошку в ближайшем магазине. Но вдруг она будет плохой? Вдруг она не сможет так же здорово играть? Но эта гармошка – не моя. Я должен вернуть ее. Но я хочу помнить Пантелеича. Я хочу, чтобы что-то напоминало о нем. Я боюсь: а вдруг я забуду его?

Пантелеич меня понял. В это время тепловоз загудел. Он хотел, чтобы все вернулись на свои места. Он должен был ехать дальше. Мы уже прощались на перроне. Бабушка благодарила Пантелеича. Он – бабушку. Это тоже обряд. Всегда надо говорить «спасибо» и «пожалуйста». Взрослые так и поступают. И Оля. А Сережа с папой – нет. Наверное, потому они теперь такие одинокие. И я одинокий. Я уже понял это. Поэтому я держу в руке свой ярко-оранжевый мячик. Бабушка знает, что он для меня важен. Поэтому она достала его из шкафа. И взяла его с собой. Она дала мне его сейчас. Она поняла меня!

Проводница позвала Пантелеича. Поезду надо ехать дальше. Как жалко! Я не хотел, чтобы он уезжал.

– Не переживай, хлопчик! Все хорошо будет у тебя, – потрепал меня по голове Пантелеич. – Это тебе. Держи!

Протянул он мне свою гармошку. Потом живо запрыгнул в вагон, и поезд тронулся. Наверное, он специально ждал этого момента. Наверное, гармошка ему очень дорога. Как мне оранжевый мячик. Но я не могу, чтобы он расстался со своим другом! Бабушка как раз отпустила мою руку. Я побежал за вагоном. Я протянул свой мячик Пантелеичу.

– Возьмите! Он тоже мне очень дорог. Как вам гармошка!

Все, что осталось дорогого у меня, – гармоника эта да рюкзак. Я сначала обрадовался, когда мальчуган на ней играть начал. Потом, когда выходить им с бабушкой время пришло, понял: нельзя отбирать ее. А жаль как! Уж и не знал что делать. Хоть ты сквозь землю провались!

Бабушка, понятно, говорит ему, что нельзя чужие вещи забирать. Да и он сам понимает. Не глупый. Тянет мне ее, а сам, гляжу, вот-вот расплачется.

Потом прощались. Я ее адрес записал, она – мой. Спишемся. Глядишь, и в гости к ним заеду. Хотя вряд ли. Смотрю на нее и понимаю: не свидимся мы больше. Судьба не сведет. На перроне стояли когда, понял: нельзя так. На мальчонку посмотреть – аж сердце щемит. Уже и проводница зовет: отправляется поезд вот-вот.

Решился-таки! Достал гармонику и в вагон. Не передумать чтобы. А он. он следом побежал. Мячик мне свой тянет. Наверное, тоже много он для него значит. Всю дорогу рядом держал. Я сохраню твой мячик, обязательно!

Что же я, дубина старая, имя-то его не спросил? Иришке рассказал бы.

Темно. Одиноко и страшно. Даже ночью в комнате больше света, чем здесь.

Я знаю это место. Оно разное. Светлое или темное. Я люблю его, когда светло. Когда темно – боюсь. Мой друг тоже. Он приходит, когда светло. Темнота пугает его. Она холодная. Она прячет что-то страшное.

Свет!

Я слышу, он близко. Он скачет. Я не дышу. Я жду.

Много раз я видел, как он появляется. Прямо из воздуха. Он скачет, отскакивая от него. У моего друга нет тени. У всех есть, а у него нет.

Я хочу достать его. Я бегу. Я тянусь. Но у меня ничего не выходит. Я знаю: когда-нибудь у меня это получится. Тогда изменится все. Но сейчас не время. Я почувствую, когда придет пора.

– Как зовут-то нас? – В дом вошел здоровенный лохматый дядька. Точь-в-точь как домовенок из мультика! Только гораздо больше и старше.

– Костя, – ответил я.

– Что-то не расслышал. Как бишь тебя? – наклонился он ко мне поближе. – Старый стал совсем, тугой на ухо – страсть!

– Костик, – подсказала ему бабушка.

– Ну будем здоровы, Костик, – улыбнулся дядька. – Меня Михалычем кличут, – он протянул мне ладонь. – Будем знакомы. Бориса сыночек с Юлей-то?

Бабушка грустно кивнула головой.

Это его обряд. Жать руки. Я это понял. Я протянул ему свою ладонь. Он крепко сжал ее и несильно потряс. Хороший обряд! Мне он понравился! Правда.

– А сколько лет-то тебе Костик? – снова спросил Михалыч.

– Девятнадцать, – за меня ответила бабушка.

– Девятнадцать?

– Девятнадцать, – кивнул я.

– Мать честная! Я а все Костик да Костик! Дубина старая! – Михалыч шлепнул себя ладонью по лбу. – Константин, стало быть. Константин Борисович. Никак нельзя в таком возрасте без отчества. Потому как порядок такой. А я – просто Михалыч, – вновь протянул он мне свою ладонь.

Мальчуган-то того, шустрый. Толковый, хоть и говорят про него всякое. А и пусть говорят. Все попусту. Про меня вон тоже говорят все кому не лень, я мне с того не худо и не хорошо. Ну и пусть! Хоть время займут, раз заняться больше нечем.

Напуган он, конечно, как без этого. Ну да и мы – не дураки, чай. Понимаем. Я-то чуть было не поперхнулся, когда Надежда ко мне в ту ночь пришла. В слезах, растрепанная. И сказать-то толком ничего не может, только и шепчет: «В город мне надо, Михалыч, в город». Ну, ясное дело, никак тут не откажешь. «Да какие деньги, Надежда? Убери их. Мне и брать-то их с тебя страсть как стыдно!»