Чтение онлайн

– К земле прижмись!

И тут на меня что-то свалилось. Точнее кто-то – тот самый юной гвардии прапорщик с двумя звездочками. Пока со мной «бля-дурой» возился, сверху его и достали. Лицо было не разобрать – все в грязи, вперемешку с кровью...

– Если бы не «вертушки», панихиду по нам бы справили, Римма Людвиговна. – Майор аккуратно прижимал к груди забинтованную правую руку, сквозь бинты немного сочилась кровь, но офицер был весел.

– Интересно, откуда «духи» здесь взялись? – вклинился в беседу другой боец, еще выше майора и чернее его лицом. – И «трехсотый» вот еще...

– Спокойно, Гриша... – Майор, как старший по званию, старался не терять оптимизма. – «Трехсотый» не «двухсотый»... До свадьбы заживет. Верно, Римма Людвиговна?

«Трехсотый» – это матерящийся парнишка с двумя звездочками. «Трехсотый» – это на армейском языке значит тяжелораненый. Таких первым же рейсом отправляют в Союз, в госпиталь. А «двухсотый» – это уже... Это уже когда в цинке... А «вертушки» – это вертолеты.

– Прапорщик Петров? А вы, собственно говоря... – главврач госпиталя внимательно рассматривает меня. Афиши с моей физиономией развешаны аккурат на госпитальном заборе, а главный городской кинотеатр как раз напротив.

– Мне нужно видеть прапорщика Петрова! – Я стараюсь держаться независимо и официально.

– Ваш Петров... – устало вздыхает военврач. – Ваш Петров сбежал из госпиталя! Вчера вечером! В родной ДШБ! Вот там его и ищите! И передайте, что я отправил соответствующую докладную его командованию о грубейшем нарушении больничного режима!

– Петров? Из ДШБ майора Кравченко? – переспросил хмурый пожилой офицер штаба войсковой группировки. – Тут, девушка, вам вряд ли кто-нибудь поможет. ДШБ формально является воинским формированием, но подчиняется напрямую главному разведуправлению Генштаба. Так что никаких сведений, никаких справок, тем паче фотокарточек...

Вот так все и закончилось. Главное разведуправление – это не театр юного зрителя. Я ведь даже его лица не разглядела. Помню только волосы темные, загорелая шея, две звездочки на погонах... «Бля-дуру» помню.

Через месяц меня пригласили сниматься в картине «Шагнувшие в небеса», причем на одну из центральных ролей, а еще через три месяца я вышла замуж... За режиссера этих самых «Шагнувших...».

– Меня Валерием зовут...

Я вздрогнула, не сразу нашлась, что сказать. А волосы у него белые. Одно слово – главное разведуправление.

– Ты Петров? – спросила наконец я.

– Петров... – он совсем не удивился. – Я знаю, ты меня в госпитале тогда разыскивала и через штаб... Но мы тогда в рейде были.

– А почему ты поешь не по-русски? – задала я неожиданный вопрос.

– А почему, Валера, вы не поете по-русски?

Спустя несколько часов аналогичный вопрос задал Эдгар. Мы вчетвером сидели в доме у Инги.

– Я и по-русски пою... Но я ведь у вас в гостях, верно? – Валера был настроен дружелюбно.

– Странно... – произнес Эдгар, и в комнате повисла тишина.

Эдгар – друг моего детства. Он всегда был умнее, грамотнее и находчивее меня, снабжал шпаргалками и давал списывать. Эдгар красив и одновременно похож на утонченную изящную крысу. Большую породистую белую крысу. Некоторые дамы обожают крыс, готовы целоваться с ними и спать в обнимку. Многие напротив – при одном виде крысы визжат и вскакивают с ногами на диван. Я стараюсь относиться к данным особям нейтрально.

– Странно... – повторил Эдгар. – Но ведь... в России как-то не принято сегодня петь на нашем языке.

– Понимаете... – Валера повернулся всем корпусом к Эдгару. – Я ведь песни сочиняю давно, еще до армии начал. Думал так, любительство. В ДРА просто пел для ребят. Всем нравилось... В общем, дальше... – Валера на мгновение запнулся, видно, то, что было дальше, словами было пересказать так же сложно, как и его музыку. – Дальше много чего было... Однажды я сочинил музыку и... И не смог найти к ней слов. Вот эту музыку, – Валера схватил гитару и начал наигрывать. Лицо Эдгара непроизвольно дернулось.

– Вы понимаете, как это у композиторов – фонема, да?! – Валера искал поддержки у Эдгара. – Она не под русский стих... Я ведь русские песни тоже люблю и всегда их пел. Вот это помните – «Но что война для соловья, у соловья ведь жизнь своя...». – И тут Валера остановился на полуслове, видно, столкнулся с отрешенным, холодным, всепонимающим взглядом Эдгара.

– А текст, стихи... Вы специально выучили язык? – прервал воцарившуюся тишину господин композитор.

– Нет... – Валера отвел взгляд. – Стихи – это... Парень один из вашей столицы. Он у нас в ДШБ служил, гвардии младший сержант.

– Интересно... Вы меня с ним познакомите?

– Нет... Он повесился в прошлом году. Стихи вот остались. И последние – вот только музыки на них еще нет. Там так: вот жил я, все понимал, все хорошо было, а потом пришли в город чужие да давай болтать всякий вздор. А все их слушали и головами качали. А я не понимал ничего, да и зачем понимать, что чужие говорят... А потом пожар начался, но все так заслушались чужаков, что не спешили его тушить. Так вот весь город и сгорел.

– Мрачно. Однако в главном согласен – не надо слушать чужаков. У вас, Валера, хороший голос. В России шоу-бизнес с серьезным размахом – вы могли бы там стать суперзвездой!

– Мне предлагали. Продюсеры известные... Только песни чужие, ну других композиторов. И я отказался.

– Напрасно! – Эдгар покачал головой. – Могли бы сделать имя, хорошие деньги. А потом уже занялись бы, как говорится, музыкой для души...

– Да я как-то не привык вот так... Жизнь тогда станет совсем хорошая, и помирать не захочется.

– Занятный парень этот русский... Очень занятный. Просто-таки очень-очень... Где ты его откопала?

Мы стоим с Эдгаром возле калитки. Он отозвал меня на пару слов перед уходом. Луна уже закатилась, и вокруг нас бледная дымка утреннего тумана.