Чтение онлайн

Джерри был потрясен: он понятия не имел, что Руфь умеет лгать. Но, в общем-то, это ведь была и не ложь. В машине – они взяли ее новую машину “вольво” цвета тыквы – он спросил:

– А он сказал, почему Салли раскололась?

– Нет. Он сказал только, что как начала рассказывать, так и не может остановиться. Они разговаривают с самого ужина.

– Это до того не похоже на нее – все рассказать. Но, может, оно и к лучшему.

– Что ты намерен делать?

– Не знаю. В какой-то мере это зависит от того, что будет делать Ричард. Как ты думаешь, он пристрелит меня?

– Сомневаюсь. У него в конце-то концов и у самого были романы.

– А в связи с чем ты сказала ему насчет бурбона и вермута?

– Он спросил, что мы будем пить.

– Знаешь, – сказал Джерри, – ей-богу, я начинаю бояться, что я – трус. Я неуверенно говорил с ним по телефону?

– Нет. Мне даже показалось, что довольно вызывающе.

– Какая ты милая! А по-моему, я говорил неуверенно. Что-то насчет сердитых людей – совсем как в школе. Меня всегда лупили на спортивной площадке.

– У тебя тело крепче, чем у Ричарда.

– А ты откуда знаешь?

Они подъехали к дороге, ведущей к дому Матиасов, свернули на нее и стали подниматься на холм. Выхваченные фарами кусты Матиасов выскакивали на них, как убийцы. Джерри, преодолевая неприятное ощущение в горле – совсем как позывы на рвоту, – повернулся к сидевшей рядом тени.

– Я не согласен с Ричардом, что ты неверно себя вела, – сказал он. – Ты прекрасно держалась все лето – лучше никто бы не мог. Как бы ни повернулись события, ты не виновата.

– Ты женишься на ней, да? – Она выкрикнула это так громко, словно он съехал с дороги или задавил зайца. Он остановил машину там, где дорога кончалась, у гаража. С боковой лужайки, из темноты, на них с лаем выскочил Цезарь – обнюхал Джерри и тотчас умолк. И лизнул знакомую руку. Три звезды, образующие пояс Ориона, яркие, чистые, висели над лесистым холмом. Матиасы включили свет у задней двери, но не вышли навстречу, предоставив им самим добираться по неровным плитам, мимо разросшегося винограда и выбившихся из трельяжа роз. Еще не отцветшие астры обрамляли с двух сторон гранитное крыльцо Салли – бывший мельничный жернов. Из маленького окошечка высоко в залитом луной доме раздался плач Теодоры, разбуженной лаем Цезаря. Джерри вспомнилось:

Теодора теперь всегда спит днем?

Нет, но она любит поспать. Она – как я. Ленивая.

Ты не ленивая. Ты – чудо.

Тебе просто нравится мой костюм.

Мои ребята уже непременно вломились бы в комнату.

Вы с Руфью плохо воспитываете своих детей.

Это все так говорят?

Я так говорю.

Ты слишком сурово судишь.

– Приятель Джерри! – В прихожей появился Ричард, и Джерри на всякий случай отшатнулся, но тот лишь сжал его плечи, точно хотел на ощупь проверить то, что ускользало от его понимания. Его жесткие темные волосы были взлохмачены, отчего большая голова казалась еще больше. – Милая Руфь! – Он поцеловал ей руку – фигляр с серьезным лицом в плохо освещенном холле старого колониального дома.

– Спасибо, – просто сказала она. – Как ты, Ричард?

– О, он – отлично, – раздался пронзительный голос невидимой Салли где-то за стенами холла. – Он уже давно не был так счастлив. Вы посмотрите на него, посмотрите! – И правда: когда они перешли в ярко освещенную гостиную, Джерри увидел, что Ричард, весь лоснясь от пота, словно его покрыли глазурью, то скользил, то мелкими шажками передвигался по гостиной с неестественной для него раскованностью – словно медведь на роликах.

Но взгляд Джерри тотчас притянула к себе красота Салли. Пока он не видел ее – пусть даже короткое время, – он забывал, сколь безраздельно она владеет им. Когда на волейболе, в сумятице бросков, ему удавалось мельком увидеть сквозь сетку и пыль ее лицо, она всякий раз заново заполняла его, как будто за нет сколько секунд, прошедших с того момента, как он в последний раз ее видел, образ ее уже успел чуть стереться в его памяти. Она сидела сейчас очень прямо в кресле с высокой спинкой – том, что было обтянуто желтым габардином. Ноги она скрестила, так что одна голень блестела во, всю длину, а тонкие руки сплела на коленях. Она казалась такой высокой в этом кресле. Джерри всегда забывал, какая она высокая, какие у нее широкие бедра, словно не мог поверить, что его духовной потребности в любви дано такое тело: Он мягко произнес:

– Привет.

Она эхом откликнулась:

– Привет! – и сложила рот в гримаске, которая ему так нравилась, с этаким чуть насмешливым и боязливым выражением – а дальше что? – будто после исповеди.

Но зачем мне это рассказывать?

Мне казалось, ты должен знать. Я хочу, чтобы ты знал меня. Если уж мы любим друг друга, я хочу, чтобы ты любил меня такую, какая я есть. Какой я была.

Сколько же их было?

Мы ведь жили врозь, Джерри. По-моему, не слишком много. Во всяком случае, я так гордилась собой – еще бы: целый месяц прожить без мужчины.

– Что мы будем пить? – спросил Ричард. На нем были грязные бежевые штаны и полосатая рубашка на пуговицах, рукава которой он закатал выше локтя, точно трудяга. Спина на рубашке потемнела от пота, – как летом, хотя оно давно кончилось. – Я-то уже выпил, – продолжал он, обращаясь главным образом к Руфи. – И даже не один стакан. У меня праздничное настроение, точно я стал отцом. Гордым отцом, у которого родилось два прелестных молодых рога. Правда, маленьким чертенятам уже исполнилось полгода, но я уезжал по делам, когда они родились, и появились они, собственно, без меня – вылезли и торчат.

– Видишь? – обратилась Салли к Джерри. – Все острит. А на меня ему плевать – считает, что все это очень забавно.

Джерри передернул плечами.

– Сегодня его вечер, – сказал он ей.

Ричард повернулся со своей странной тяжеловесной легкостью, бутыль калифорнийского сотерна болталась на ремне у него за плечом, голова, как всегда, была чуть склонена набок.

– Благодарю, Джерри, – сказал он. – Вот это мне нравится. Мой вечер. А ведь это и в самом деле мой вечер. У тебя был твой вечер, – он поклонился Руфи, – у вас двоих тоже был свой вечер – вечера. Теперь настал мой черед. У каждого – свой вечер. Смотри, Джерри. – И свободной рукой он изобразил у себя надо лбом рига. – Мой сын, рогоносец. Никто не смеется.