Чтение онлайн

История есть сюжетный концепт, который навязывает ныне живущим людям некую общность. В частности, национальная история, апеллирующая к ключевому событию-травме, навязывает тем, кто это событие принимает как личную «точку сборки», национальную общность. Историю можно также рассматривать под классовым, конфессиональным, цивилизационным или идеологическим углом, и всякий раз мы будем иметь дело с некими существующими в данный момент общностями, которые возникли через референтную ссылку на имеющую к ним отношение историю.

Совершенно бессмысленным является вопрос, соответствует ли та или иная конкретная «история» так называемой объективной правде, действительно ли в событийном плане она имела место. Сама по себе событийность не существует иначе, чем в интерпретации, движение времени не существует иначе, как сюжет. Под этим углом зрения любая «история», будь то история Коммунистической партии Советского Союза, история евреев или история индийской цивилизации в масштабах соответствующего субконтинента – все это будут некие пьесы, написанные определенным драматургом и поставленные определенным режиссером. Общности, существующие на базе этих «историй», суть либо актеры, согласившиеся участвовать в данной пьесе, либо аудитория, эксклюзивно избравшая именно эту пьесу как объект своего зрительского участия (ибо несомненно, что любая «историческая пьеса» предполагает две четко различающиеся группы: актеров и зрителей, в роли последних, как правило, выступает молчаливое большинство населения, кооптированного в данную общность).

Есть, таким образом, разные уровни сюжетности и, соответственно, существует макросюжет: глобальная история человечества.

Если посмотреть на вопрос именно таким образом, то окажется, что история – это психологическое, экзистенциальное, экономическое и политическое бремя, потому что бременем во всех этих планах является принадлежность к общности. Включенность в любую общность предполагает ответственность перед нею, предполагает издержки, на которые член общности вынуждается. Люди платят своей жизненной энергией, своим экзистенциальным ресурсом даже за вхождение в состав обыкновеннейшей семьи, не говоря уже о «членских взносах» разного уровня и тяжести за вхождение в ряды политической партии, религиозной общины или нации.

В отличие от семьи или религиозной общины, специфика которых внеисторична (несмотря на то, что у «религии» как конфессии, безусловно, есть сюжетная «история»), общности, основанные на истории, подчиняют актуально живущих людей диктату прошлого. Этот диктат нельзя даже назвать традицией, ибо апелляция к событию-травме, вокруг которого собирается коллективное сознание, – это не апелляция к сакральному, к мифу. «Мифом» историческое событие можно назвать только в дурном смысле, а именно, в том, что во имя своей функциональности оно не имеет ничего общего с так называемой объективностью.

Таким образом, все, кто несут повинность во имя принадлежности к тому или иному соединению человеческих существ, являются заложниками драматурга и режиссера, отвечающих за конкретную пьесу.

Значительная часть исторического бремени, переживаемого практически каждым, включенным в социальную ткань человечества, состоит именно в аспекте фиктивности. Как бы ни были промыты мозги у социально и национально ангажированного индивидуума, подсознательно он все равно ощущает навязанное ему участие в «исторической пьесе» то ли в роли актера, то ли в роли зрителя как нечто внешнее себе. Самоидентификация через общее прошлое всегда имеет в себе привкус лжи и отчуждения, ибо актуальное существование смертной личности не может быть ни описано, ни идентифицировано, ни, тем более, «искуплено» через историческую сопричастность.

Каждый человек обременен причастностью не к одной, а ко многим общностям. Во-первых, он является членом семьи. Во-вторых, субкультурной или идеологической группы. В-третьих, профессионального сообщества. В-четвертых (а для некоторых как раз «во-первых»), входит в конфессиональную группу… Далее, этот же человек принадлежит к некоторому этническому полю, является гражданином определенного государства, то есть еще и детерминирован административно определенным «сообществом»… Наконец, все тот же индивидуум в последнем счете оказывается членом просто Общества как некой макроорганизации человеческого фактора.

Нетрудно заметить, что все эти многочисленные «принадлежности» неизбежно должны противоречить друг другу с разной степенью интенсивности. Членство в семье вступает в конфликт с «ответственностью» гражданина, конфессиональная принадлежность вполне может конфликтовать с национальной, а также культурной или политической… Наконец, эти последние также не обязаны находиться в гармонии между собой.

И только Общество выступает универсальным знаменателем для всех этих противоречивых сообществ, к которым принадлежит несчастный индивидуум. Общество, в конечном счете, является бенефициаром всех тех отчуждений и отчислений из жизненного ресурса, которые индивидуум обязан делать семье, конфессии, клубу, цеху, нации, государству и т. д.

Более того, «фунт мяса», который общество получает с каждого, в конечном счете, и слагается из унций, отнимаемых порознь каждым «подсообществом».

Таким образом, можно сказать, что Общество кровно заинтересовано в исторических сюжетах, благодаря которым возникают различные фиктивные привязки и ангажированности, Общество заинтересовано в том, чтобы мобилизовывать своих членов через принадлежности к эшелонированной системе различных мелких общностей. Проще говоря, Общество заинтересовано в истории как горизонтально и вертикально дифференцированном «мифе» о прошлом.

Такое положение дел сохранялось практически всегда, вплоть до наступления Нового времени.

Новое время можно охарактеризовать как эпоху кризиса исторической драматургии. В так называемый традиционный период существования человечества предполагалось, что автор исторического (и тем более, метаисторического) сюжета – Сам Господь Бог, а режиссерами выступают «цари и герои». То есть, как организация событий, так и их интерпретация, с точки зрения обычных участников и простых зрителей, осуществлялась на трансцендентном уровне. У обывателя не было обратной связи с историей. Выражаясь «капиталистическим» языком, он не был ее акционером, хотя бы даже миноритарным. История для рядовых смертных выступала как судьба, а вхождение в те или иные «подобщества» носило характер роковой предопределенности.

Однако уже в XVIII веке ситуация начинает меняться. В Европе возникает Либеральный клуб – категория людей, которые воспринимают свою деклассированность не как социальный дефект, а как потенциальное преимущество. Эти деклассированные персонажи связаны с так называемыми «либеральными профессиями»: частнопрактикующие врачи, адвокаты, представители артистической и, шире, творческой богемы и т. д. В целом, это люди, которые получают средства к существованию не из своего отношения к средствам производства и производственному процессу, а из социальных нужд, возникающих благодаря интенсификации общественной динамики.