Дед Щукарь

Дед Василий вставал каждое утро до того, как поднималось солнце и заливало пышущим южным жаром окрестности и астраханскую выжженную степь. Дед, по своему обыкновению, будил спящего внука Сережку.

– Внучок, пишли, пишли. Бабы щас пидут, надо успеть.

Внучок часто под вечер забирался к деду в широкую кровать, утыкался в бок, слушал, как глухо бьется дедово сердце, вдыхал запах старческого тела, перемешанного с запахом въевшегося табака, иногда просил почитать книгу, которую Василий непременно брал с собой в постель и читал под светом керосиновой лампы.

Вставать в четыре утра Сережа не особо любил и всегда удивлялся деду, который точно, без будильника, поднимался на работу. Работа у деда была нехитрая, но очень ответственная – он занимался извозом и перевозил людей на лодке на противоположный берег реки Мурня.

Река в те времена стояла полноводной, метров триста до другого берега. Особенно по весне сильное течение иногда с волнами, несло длинную деревянную лодку в сторону заречной части города. Поэтому деду и нужен был юный помощник, чтобы тот сел на весла, а дед в это время подруливал кормовым веслом.

В сезон половодья река Мурня разливалась так широко и далеко, что берегов ее не видно, сплошь вода до самой реки Ахтубы, а вместе с ней и до Волги. Перед самым половодьем, как только лед на реке таял в начале апреля, а иногда в теплую зиму и в марте, лодки проходили обязательную починку – ставились клепки, забивались и промазывались смолой.

Организация “Дорстрой” подготавливала в это время несамоходный плашкоут, подгоняемый буксиром, который перевозил стадо коров на остров Петриков или как его еще называли “Собачий бугор” по другую сторону Мурни. Именно на том берегу коровки могли поживиться сочными весенними травами, а летом пестрым разноцветьем благодатного займища. Там же у людей были свои делянки, на которых выращивали картошку, а еще колхозные бахчи с арбузами, дынями, помидорами, огурцами. Там же косили траву, собирали, просушивали и готовили сено на зиму. Мальчики бегали с удочками рыбачить, часто не платили за проезд – главное, схватить удочку и бежать. Поэтому желающих, воспользоваться услугой лодочника, было вдоволь. В выходные дни так и вовсе собиралась толпа народа с тяпками, лопатами, ведрами, на дне которых, в узелке хранилась простая еда. Деда Василия, как одного из лодочников, работающих на извозе, народ знал в лицо и крепко уважал, потому что без лодочника – дело не сделаешь и голодным останешься.

Перед тем, как отправиться на работу, дед Василий каждое утро выходил босыми ногами на широкое крыльцо дома, вынимал из карманов папиросы и спички, прихватывал руками серые свободные штаны на коленях и присаживался на верхнюю ступеньку. Медленно втягивал дым табака, смотрел на светлеющее сизое небо, прислушивался к предрассветной тишине, когда спит еще домашняя живность в загонах, а соседи, хоть и просыпаются, но не решаются скрипнуть лишний раз дверью, и думал, что еще один светлый день пройдет с пользой.

Внук тихонько открывал деревянную дверь, выходил на широкое крыльцо, потирал своей детской ладошкой заспанные глаза, приминал непослушный локон каштановых, слегка выгоревших на солнце, волос, который торчал на макушке столбом после лежания на жесткой подушке. Усаживался рядом с дедом, опирался локтями рук об острые коленки и держал ладонями лицо – так ему казалось, что вроде еще спишь – сон продлеваешь, но и уже проснулся.

– Дед, а дед, – сонно скрипел голосом Сережа.

– Ммм… – тихо крякнул, затянувшись папиросой, дед.

– А, правда, что в нашем доме испанские летчики жили? Баба Маша говорила.

– Было дило.

– А когда было?

– Перед самой войной, – хмуро отвечал дед, следя как из-под шифера на зимней кухне, что стояла напротив крыльца дома, вылезали заспанные, но всегда бойкие и готовые к сбивчивому стрекоту воробьи.

– Дед, ну расскажи, – слегка раскачивался Сережка, пробуждая себя ото сна. Дед смотрел вдаль. Цеплял взглядом яблоню с зелеными, по бокам приятно розовеющими яблоками, абрикосу, на верхушке которой дозревали румяно-красным последние ягоды – туда не дотянуться, только палкой и на стремянку лезть, бабка ведь просила. Затем перевел взгляд на стынущие босые ноги и начал рассказ.

– Это внучок было в году этак 39-м, когда Франко в Испании захватил власть. До того три года у испанцев шла гражданская война. Наши там воевали. Отправили туды танки, пушки, самолеты, солдат. Но тильки силы неравны. Франко сподобились помогать Италия и Германия. Так оно там, в Испании, и победил фашизм. Вин тоды четверо испанских летчиков в наш гарнизон и пожаловали.

Дед замолчал, докурил папиросу, затушил и кинул в проржавевшее по донышку ведро, что стояло тут же возле крыльца и служило своеобразной урной.

– А дальше, дед. Что было дальше?

– А дальше неси, внучок, мой зипунок и пидем, бабы ждут.

Сережа поднимался на ноги, забегал обратно в дом, натягивал на себя кофту, деду снимал с крючка серый пиджак, хватал военную зелено-серую фуражку, тут же брался за кондукторскую кожаную сумку, изрядно потрепанную и стертую до светлых прожилок по краям, сумку дед перекидывал через плечо и клал туда монеты за проезд.

Когда Сережа выходил из дома, дед Васька уже стоял возле крыльца в болотных высоких резиновых сапогах. Наготове тяжелело своей ношей кормовое весло, которое тащил Сережа. Если два обычных длинных весла изготавливал сам дед из вяза, то кормовое весло делалось у мастера на заказ со специальной кожаной манжетой на веретене, чтобы весло, когда вставлялось в гуж, сделанный из ремня или толстых веревок на корме лодки для управления, не перетиралось.

Идти до извоза деду и внуку было недалеко. Дед шел прихрамывая, чуть раскачиваясь, как истинный моряк. Сережа вышагивал рядом, гнул плечо под веслом. Дом их стоял на улице Пушкина – в самой центральной, ходовой местности по тем временам. Здесь тебе сразу против дома раскинулся большой парк с магазином “Раймаг”, библиотекой, летним кинотеатром, павильонами, где продавались мороженное, лимонады, возле павильонов стояли высокие столы с мраморными столешницами, где задерживались мужики, выпивая пиво или чего покрепче.

Конец ознакомительного фрагмента.