Дед
Шрифт:
– Стоять! Так стоять бутете сутки, – офицер разворачивается, уходит.
Три автоматчика расположились на берегу, на случай, если кто вздумает уплыть.
– Вот гады! Лучше б расстреляли сразу, – цедит сквозь зубы Сергей.
– Сколько по науке может продержаться человек при такой температуре? – спрашивает Степан.
– Не дождутся, – отвечает Константин, – Пусть они по науке живут, а мы институтов не кончали. Ты лучше вот о чем подумай. Вот ежели бы они нас на воздухе нагишом поставили, ночью мы бы, как пить дать, простыли. А здесь мы как в термосе. Что днем, что ночью, вода одну температуру держит. Главное, к ней привыкнуть. Они думают, мы тут подохнем. А мы, Степаха, с тобой еще до Берлина дойдем. Финны нас своим огнем минометным жгли – не сожгли. В огне мы, стало быть, не горим. Ну и в воде не потонем!
Стемнело. В лагере прозвучал отбой. Пулеметчики сменились в третий раз. Два прожектора освещали головы стоящих в воде беглецов. Тела онемели, перестали что-либо чувствовать.
– Вы, мужики, как хотите, – клацая зубами выговорил Санька, – А я сейчас ныряю, и на тот берег.
– Не горячись, дурашка, – ответил Серега, – Мы у них в свете прожекторов как на ладони. Пристрелят.
– А, все равно подыхать.
Голова студента скрылась под водой. Метра через три Санька всплыл, вдохнул воздух и опять нырнул.
Автоматчики на берегу всполошились, забегали. Несколько очередей, короткий вскрик, и голова студента вновь ушла под воду. На этот раз навсегда.
– Эх, черт! Ну, что же ты, дурашка! – по щекам Сергея катились слезы.
– Знаете, а может так и лучше, – сказал Степан, – Он хоть что-то попытался сделать. А мы тут просто так подохнем.
– Я, если подохну, – как-то мечтательно заговорил Константин, – То сразу Богу счет предъявлю. Я не крал, не чревоугодничал, стрелял только на войне, а это дело святое. Стало быть, имею право на исполнение желаний. А так как я мало что в жизни получал из того, что желалось, то просить буду для всех. Вот ты, Серега, что в этой жизни хочешь?
– Я, – слезы перестали катиться по его щекам, – Я все время хотел в Москве побывать, в Мавзолей сходить, Ленина увидеть. И в Ленинграде.
– Ну, так я Богу и скажу: «Хочу, мол, чтобы Серега, пока всю страну не объездит, тут, у нас в раю, не появлялся». А ты, Степаха, чего хочешь? Степан, ты что молчишь? Степа!
Степан приподнял веки, чуть слышно произнес:
– Я, брат, раньше тебя Бога увижу, – и стал медленно оседать.
– Степа, не надо, не умирай! Ты не можешь нас бросить! Степка-а-а!
Над горизонтом поднимается солнце. Очкастый офицер подходит к реке. Двое из четверых русских дожили до рассвета.
– Выходить на берег, – командует немец.
Константин выходит. Натягивает мокрую одежду. Тщетно пытается согреться. Заходит в барак. Кто-то протягивает ему флягу. Делает глоток, другой, третий. Жидкость обжигает, приятным теплом разливается по жилам. Проваливается в небытие. Кто-то толкает его в бок, тормошит за плечи:
– Коська, вставай. Да подымайся же. Опоздаем на построение.
Возвращаются в барак. Доходит до соломы и снова проваливается. Кажется, его лихорадит.
* * *
Веселое солнце играет со мной в прятки. Оно то прячется в листве деревьев, то выглядывает из-за нее озорным лучом. Я ловлю солнечных зайчиков маленьким зеркальцем.
– Пру-у-у, – дед натягивает вожжи и снимает меня с телеги. Ставит на поляну в огромную траву.
В траве своя жизнь. Вот, сверкнув голубыми крылышками, прыгает кузнечик. Какая-то букашка смешно сучит лапками, пробираясь в цветок клевера. А какие красивые бабочки! А цветы! С листа шалфея снимаю божью коровку и зажимаю в руке.
– Деда, угадай, что у меня в кулачке?
Дед изображает сосредоточенное раздумье.
– Наверное, ты нашла изумруд, который белка обронила?
Конец ознакомительного фрагмента.