Чтение онлайн

— Они по своим законам кладут, а ты по беззаконию, учти, бестолочь. Чинибеков вон хапал-хапал, уличили, выгнали, и ты туда же?

— Чинибеков жалкая личность, алкаш ничтожный.

— Это моя кара ему. И тебе будет вельми скоро, если себя не повернешь на путь праведный. Не будет стадо подчиняться пастырю, что получится? Волки сожрут. Не будут люди подчиняться закону, что выйдет? Хавос!

Никакого уважения к собеседнику, к его культурному уровню, боронит воистину как бог на душу положит.

— А я Пушкина люблю,: — пояснил старец в ответ на молчаливое недовольство Зиновьева: — «Как уст румяных без улыбки без грамматической ошибки я русской речи не люблю». Зачем ходишь в сауну?

Перескакивает с одного на другое, явно от старческого маразма, и не уследишь, не предвосхитишь хода его намерений.

— Я тебе покажу «маразма», — ровным голосом произнес старец, и тут Зиновьева так припекло, что он упал на колени, сразу же оттолкнулся руками и ногами, но пекло и жарило во всех точках соприкосновения с полом, да уже не с полом, подсунул ему старец сковороду, Зиновьев стонал, кричал:

— Вы отвергаете не только свободу слова, но и свободу мысли!

— Свободу хамства я отвергаю, — резюмировал старец. — А доброе дело — пожалуйста, как и доброе намерение. Всякая свобода без нужды, без необходимости, повторяю тебе, ведет к концу света.

Зиновьев уже не стонал, а визжал, верещал от боли, без конца повторяя: «Зачем, для чего? Меня ни одна больница не вылечит!»

— Боль нужна для обнажения твоей сущности.

Старец, наконец, сжалился, сбавил пекло и повторил вопрос, для чего ему сауна.

— Для здоро-овья, — проблеял козлиным голосом Зиновьев.

— Лжец и лицемер. Сауна тебе нужна для уверенности в своей безнаказанности. Ты видаешься там с начальством, нагишом заседаете, бесштанные. Ты ведь знал про Жемчужного?

— Что я знал? Что он сбежит?

— Да, твой приятель по сауне.

— Я ничего не знал. — Опять припекло, и Зиновьев уточнил поспешно: — Я мог только догадываться.

— Догадывался, а валандался с ним, пока он не сиганул за рубеж. Теперь он у меня диктором пойдет в Мюнхен, на «Свободную Европу», а там ему рак горла. Что теперь скажешь, стоило ли ему сбегать?

— Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше, не мной придумано.

— Заруби себе на носу: всякая мораль, связанная с идеей выгоды, на практике ведет к преступлению.

Далее их вполне мирную философскую беседу нарушил рокот какого-то летящего устройства, рокот перешел в грохот прерывистый, булькающий, с пронзительным тонким писком — пи-пи-пи! Буравя небосвод, совсем низко над головой пронесся космический корабль, ослепительный, с плоскими антеннами для сбора солнечной энергии и всякими пристройками, отчетливо видными с облака; едва он пронесся и грохот чуть поутих, как послышалось суматошное хлопанье крыльев, что-то невидимое свалилось и тут же трижды пропел петух. Старец вскинул бороду и тенором балагура, совсем иначе, нежели он говорил с Зиновьевым, заискивающе, пожалуй, прокричал вслед кораблю:

— Эй, вы там, «Эльбрусы!» Уточните траекторию, шельмецы! Опять мне с крыши петуха сбили! — и погрозил пальцем, но не гневно, а с улыбкой даже, как перед силой, с которой лучше не связываться. А ведь они для старца не просто нарушители, они — сокрушители. Так оно и на земле бывает, замечал Зиновьев, бандиту дружинники погрозят пальцем, а кроткого интеллигента подмикитки берут.

Корабль, однако, уже был далеко, вряд ли «Эльбрусы» услышали пожелание старца, пошалили слегка, развлеклись в своей невесомости, и теперь на облаке стало еще тише, чем было.

«Зачем он меня призвал?» — подумалось Зиновьеву. Стоит он голый, космонавты его наверняка видели, мониторы у них включены, дадут репортаж вечером по телевидению, покажут его встречу со старцем, прокомментируют.

Но зачем он его все-таки призвал сюда?

Старец тут же уловил мысленный его вопрос и дал исчерпывающий ответ:

— Сначала у нас с тобой беседа, а потом последуют выводы, если не учтешь моего совета. Врач не рвач, понял? — скаламбурил старец. — Беседа, а потом выводы, какие? — и поскольку Зиновьев затянул с ответом, старец подсказал: — Ка-а… а дальше?

— Касательные, — неуверенно, но все-таки облегчил себе участь Зиновьев.

— Карательные, — уточнил старец. — Человек предполагает, а бог располагает.

— Что же мне теперь делать, скажите, пожалуйста, научите? — проговорил Зиновьев, топчась, ища ногами прохладное место и с удовлетворением отмечая — нашел.

— Перво-наперво помни, что все твои намерения, а пакостные особливо, станут тут же известны людям, вот как мне. Едва ты подумаешь о недозволенном, так тебя тут же и припечет. — И опять скаламбурил: — Тут же и упекут.

— Но ведь это ужасно!

— С голой задницей тебе сидеть в сауне не ужасно, а с голыми своими злокознями перед честным народом тебе ужасно? Привыкай, это моя первая тебе епитимья.

Выходит, теперь Зиновьеву лучше совсем не думать, ибо по природе своей он человек ироничный, насмешливый, анекдоты любит, и то, что за столько времени он не рассказал ни одного анекдота, для него пытка не меньшая, чем сковорода.

— А полегче нельзя чего-нибудь из вашего же ассортимента? — попросил Зиновьев.

— Здесь не дискутируют. Повторяю: не брать, не класть! В сауну больше ни шагу. Круто сменить, обновить социальное окружение.

— Как Жемчужный?

— Я т-те дам! Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе — дальше сам знаешь. Пойди в друзья к хирургу Малышеву.

— А если он меня не признает, третирует всячески?

— Начнутся в тебе перемены к лучшему, и Малышев изменит к тебе свое отношение.

— Да кто он такой, ваш Малышев, пуп земли? Чего ради я к нему стану в друзья набиваться, если у него один вариант в голове?